На все четыре стороны - Адриан Антони Гилл

Причина разнобоя во внутреннем оформлении здания заключается в том, что здесь хозяйничают три конкурирующие церкви: греко-православная, армянская и римско-католическая. Мелочные дрязги, продолжавшиеся добрую пару тысячелетий, вылились в напряженное молчаливое перемирие. Мне пора признаться, что я отношу себя к протестантам пассивной разновидности – тем, кто не слишком увлекается ритуалом. Нам претит эта зацикленность на каменных глыбах, паломническая горячка и грызня над святынями. Но чтобы вы не сочли меня чересчур самодовольным, могу сказать, что когда речь заходит о Библии, то и наш брат не дурак помахать кулаками: Иезекииля мы не уступим ни баптистам, ни методистам.

Службы проводятся согласно строгому расписанию: монахи каждой из древних церквей терпеливо ждут, когда придет пора очищать божественный эфир от очередной порции еретической грязи. У каждой церкви своя ризница. Все еще более запутанно из-за того, что главная святая святых расположена не в самом храме, а в подполе. Именно внизу, в сыром погребе размером с угольную яму (ей-богу, не вру), и находится место, где родился Христос. Оно отмечено звездой с четырнадцатью лучами – по количеству поколений, отделяющих Спасителя от царя Давида. С этим местом соседствует другое, где стояли ясли (провалиться мне, если вру). Чтобы разогнать царящий здесь стигийский мрак, каждая церковь пользуется своим набором лампад, свисающих с потолка, точно в салоне модного дизайнера, специалиста по трансильванским интерьерам XIII века; эти лампады зажигаются и тушатся в соответствии с порядком служб. И это еще не все. У армян и греков общий алтарь и алтарная роспись, но у католиков она своя, так что холсты то и дело снимают, чтобы заменить на другие, не менее жалкие и аляповатые. Католикам же принадлежит исключительное право на ясли – пятачок площадью с обычный лифт, где священник и его присные сбиваются в кучку и поют псалмы в ожидании вознесения. Пока армянский епископ, на деле оказавшийся австралийцем, разворачивал свое хозяйство для раннего причастия, я присел на низкую каменную скамью и попытался проникнуться религиозным духом покоя и благоговения, аурой места. Несколько украинских паломников прошаркали вниз и, с трудом протиснувшись мимо епископской рясы, залезли под алтарь, чтобы приложиться к звезде. Потом выбрались оттуда, крестясь как заводные. На меня зашипел угрюмый монах в капюшоне. Я смотрел на него, не понимая. «Ноги! Вы положили ногу на ногу! Забыли, что вы в церкви?» Очевидно, на Востоке сидение в такой позе считается неискупимым смертным грехом. Пристыженный, я сбежал обратно в душные сумерки, где католики, сгруппировавшиеся по схеме 4–2–4, распевали что-то на свой лад. Православные попы, здоровенные мужики с окладистыми бородами и в жестких черных колпаках вроде поварских, коротали время, покрикивая на туристов, шпыняя и погоняя их. Если Господь – мой пастырь, то они, судя по всему, его овчарки.

Единственное, что роднит между собой всех этих лиц духовного звания, – сильное и плохо скрываемое раздражение, которое вызывают у них туристы. Службы текут бесконечно, но паствы для них нет, и любопытство явно не поощряется: стоит вам замешкаться, как на вас тут же зашипят, а то и пихнут в спину. Заурядные христиане умеренного толка считаются досадной помехой, а то и кощунством, вроде мухи в церковном вине. Я заметил паломника из Америки, обмотавшегося полотенцем: он посмел приехать сюда из своего заокеанского далека, не зная, что вид человека в шортах под крышей православного храма может оскорбить чувства верующих.

В конце только что замощенной Норвежской улицы, поодаль от основных туристических маршрутов, находится Молочная пещера. Должен сознаться, что раньше я никогда о ней не слышал. Однако в нашей конфессии Дева Мария не играет центральной роли. По преданию, здесь она кормила грудью младенца Иисуса перед побегом в Египет. Это грот в меловой породе. Что было раньше – мел или молоко? Спросите католика. Внутри, в окружении роз и китайских фонариков, – застекленный и подсвеченный образ Мамочки, предлагающей Сыну божественную титьку. Это китч запредельного уровня, побивающий все шедевры этого рода, какие только встречались мне в жизни. Мягкие белые стены закопчены свечами и лампадами. Там и сям в них зияют дыры – их проковыряли отчаявшиеся женщины в надежде на то, что священное крошево, будучи съеденным, наполнит их груди долгожданным молоком. Монах, присматривающий за пещерой, решительно осуждает эту практику. Конечно, подобные анимистические суеверия едва ли совместимы с идеологией современной церкви. Ах, какой же я бестолковый! Ничего не понял. В тылу пещеры у него припасен запас мела на продажу тем самым страдалицам, а они норовят налопаться даром. Стайка ирландских леди преклонила колени неподалеку, и я слышу их речитатив: «Святая Мария, Матерь Божья… молись за нас, грешных, ныне и в час смерти нашей», повторяющийся снова и снова, точно Богородица туговата на ухо. Я сбегаю опять – в этот раз под жаркое солнце, обратно к строительному грохоту. Не в моих правилах писать на чужие свечки, тем более что тут и без меня хватает раздоров на религиозной почве, но, честное слово, торговля благословенным мелом как стимулятором лактации превосходит мое разумение.

Вифлеем притягивает к себе чудаков и фанатиков. Правительство только что избавилось от некоторого количества самых оголтелых религиозных маргиналов, считающих, что конец света должен совпасть с концом тысячелетия, однако в пустыне за окраиной города и сейчас попадаются бородатые американские фундаменталисты в набедренных повязках, выпрашивающие толику меда в придачу к своим акридам и уверенные, что им осталось проволынить всего недельку-другую. Местный психиатр загружен работой – он специализируется на вернувшихся с небес Иисусах. Говорят, в больнице даже открыли для них особую палату. «Аз есмь второе пришествие». – «Нет, лапочка, в этом месяце ты уже тринадцатый». А в амбулаторном отделении стоят в очереди на процедуры Иоанны Предтечи: «Думаете, я псих? Дождитесь того, кто придет после».

И вновь в Иерусалим – в храм Гроба Господня. От рождения до смерти за один день. Старый город в Иерусалиме весьма живописен – он втиснут за крепостную стену, возведенную османским султаном по имени Сулейман для защиты от неверных. В ней восемь врат, от тех, что носят красноречивое название Навозных[18], до Золоченых (последние замурованы и откроются лишь перед истинным мессией). Дамасские ворота – место свирепых пикировок между палестинцами и израильтянами. За стенами прячется скрученный в плотный клубок лабиринт узких улочек, высоких стен, темных потайных двориков. Город поделен на четыре квартала – еврейский, христианский, арабский и армянский. В еврейский квартал вбуханы большие деньги. Он опрятен и невыразителен. Какой-то мальчонка останавливает меня на улице и говорит: «Добро пожаловать в Израиль». Армянский квартал, пожалуй, печальнее всех остальных; в нем находится и самая красивая из иерусалимских церквей. Армянам вообще не везло в жизни. У армян самая старая христианская церковь в мире, и утешение религией было для них явно нелишним. Их угораздило обосноваться в самом взрывоопасном районе между Востоком и Западом; неудивительно, что на беднягах отводили душу все кому не лень. Меню в армянском ресторане представляет собой краткий перечень перенесенных ими несчастий. Оно беспросветно и отшибает у меня аппетит почти с тем же успехом, что и сами блюда. Очень хотелось прочесть в конце: «Но в июне 1370 года у нас был хороший день. Светило солнце, и мы отправились на пикник». Стены в армянском квартале оклеены жуткими фотографиями и пояснительными картами, оплакивающими их геноцид. Очередным невезением можно считать то, что они вынуждены искать сочувствия в Иерусалиме – месте, где рассказами о погромах вряд ли кого разжалобишь. «Холокост? Только не надо говорить нам о холокосте».