Лучшая на свете прогулка. Пешком по Парижу - Джон Бакстер

Если нагоняющие сон лекции Эндрю и травмировали меня меньше других, я отношу это за счет прохождения всех кругов традиционного католического образования, которым руководили именно такие священники и монахини, каких вы ожидаете встретить в австралийской провинции. Их целью было не обучить, а освободить голову от любого рода информации, иметь в распоряжении белый лист, способный вместить бесконечные церковные запреты. После десяти лет нудных уроков и воскресных проповедей у меня выработался частичный иммунитет к скуке, подобно тому, как многократные змеиные укусы делают вас неуязвимыми для яда. Но с Эндрю силы начали покидать даже меня. Так что когда мы подошли к площади Сен-Сюльпис и башни церкви грозно нависли надо мной, я испугался того, что могло случиться, войди я вовнутрь. А если я впаду в транс, все решат, что я умер, и я очнусь через неделю в крипте, как какой-нибудь персонаж Эдгара Алана По? Предпочтя не рисковать, я дал задний ход и скрылся за первым же углом.

Попивая джин с тоником на террасе кафе Flore , я наслаждался ранним парижским вечером. Если бы только Эндрю мог увидеть город, каким видел его я – таким, каким он был в 1920-е, когда плетеные кресла выставлялись из кафе прямо на тротуар, и приезжие американцы сидели за бокалом белого вина, впитывая несущуюся мимо жизнь, столь не похожую на ту, что они наблюдали у себя на родине: такси с визжащими клаксонами, завсегдатаи бульваров в облегающих тройках, приветствующие дам в шляпках-клош и шелковых чулках легким касанием полей шляпы и потягивающие fine à l ’ eau с друзьями в предвкушении того, что принесет им ночь.

Любовь к городу, как и к человеку, зачастую рождается с первой же встречи. Дальнейшее – вопрос изучения и узнавания. “Мы не чувствовали себя не у дел”, – писал канадский писатель Морли Каллаган о своем первом вечере в Париже.

Девушки в кафе за уличными столиками, 1920-е гг.

...

Эндрю, безусловно, интересовался Парижем, но он его не любил. Оскар Уайльд презирал таких людей, которые “знают цену всему и ничто не в состоянии оценить”. Эндрю знал факты, но не то, что они обозначали. Он мог четко изложить их, но не был способен наполнить их жизнью. А для гида это приговор.

– А все казалось безупречным, – посетовала Дороти. – Хорошие рекомендации, приятные манеры… Такое разочарование.

Она подхватила стопку бумаг и принялась зачитывать:

– “Откровенная тоска”… “Совсем не то, чего мы ожидали”… “До конца не дотерпели”.

– Ну, похоже, ты с ним серьезно влипла.

– Необязательно, – она метнула на меня критический взгляд. – Незаменимых нет.

До меня стало наконец доходить, куда она клонит.

– Только не говори, что ты намекаешь на меня!

– А почему нет?

– Я не гид, – запротестовал я. – Я даже не представляю, с чего надо начинать.

– О, Джон! – раздраженно произнесла она. – Ради всего святого – ты же живешь здесь! Просто расскажи им пару своих историй.

– Историй? – неуверенно переспросил я.

– И разве не ты говорил, что подумываешь об упражнениях?

– Ну да…

– Так вот прогулки – это отличное упражнение.

– Ну… мне надо подумать.

– Думай, только быстрее, – отрезала она.

– Почему? Следующий семинар только через год, если не ошибаюсь.

Дороти уже злилась.

– Уж не полагаешь ли ты, что я позволю людям снова пройти через это? Сегодня утром я сообщила Эндрю, что оставшиеся две прогулки мы проведем без него.

Она захлопнула свой органайзер.