Халтурщики - Том Рэкман

Харди все утро разговаривает по телефону с Лондоном, Парижем и Франкфуртом, вытягивая информацию из раздражительных финансовых аналитиков.

— Повышение процентных ставок неизбежно? — спрашивает она. — В Брюсселе продлили пошлины на обувь? А что с дефицитом торгового баланса?

Она всегда предельно вежлива, даже если ее собеседники грубят.

— Харди, я занят. Чего тебе надо?

— Могу перезвонить попозже.

— Я занят сейчас, а потом буду занят еще больше.

— Прости, что все время надоедаю. Хотела узнать, получил ли ты мое голосовое сообщение.

— Да, я знаю, ты пишешь очередную статью о Китае.

— Я быстро, клянусь.

— Ты же знаешь, что я всегда говорю на этот счет одно и то же: пора учить китайский. Бла-бла-бла. Могу я быть свободен?

К обеду она написала уже тысячу слов, а это больше, чем число потребленных со вчерашнего дня калорий. Харди на диете — лет с двенадцати. Сейчас ей тридцать шесть и она до сих пор мечтает о песочном печенье.

Она решает сделать перерыв и отправляется в расположенный внизу эспрессо-бар, где встречается со своей подругой Анникой, у которой сейчас нет работы, а значит, всегда есть время попить кофе. Харди высыпает пакетик сахарозаменителя в чашку капучино.

— Вся тщетность мук человеческих сосредоточена в аспартаме,[2]— говорит она и делает глоток. — М-м, но как вкусно.

А Анника, в свою очередь, сыплет в свой макиато неимоверное количество коричневого сахара.

Вместе подружки смотрятся странно: одна розовощекая, нелепая, низенькая (Харди); вторая грудастая, стильная, высокая (Анника). Розовощекая машет бармену, но тот не замечает; грудастая кивает, и он кидается к ней.

— Меня раздражает твоя поразительная способность привлекать мужское внимание, — говорит Харди. — Хотя они так пускают при виде тебя слюни, просто унизительно.

— Меня это не унижает.

— Зато меня унижает. Я хочу, чтобы официанты и ко мне относились как к человеку, — говорит она. — Кстати, я тебе сказала, мне приснился очередной кошмар про волосы?

Анника улыбается.

— Харди, ты больная.

— Во сне я посмотрела в зеркало, и мне оттуда подмигнуло нечто с оранжевыми кудрями. Просто ужас. — Она бросает взгляд на зеркало за барной стойкой и, увидев свое отражение, отворачивается. — Такой сюр.

— Мне, между прочим, — говорит Анника, — очень нравятся твои волосы. — Она слегка тянет Харди за кудрявую прядь. — Смотри, какая тугая. И каштановый цвет обожаю.

— Каштановый? — отвечает подруга, вскинув брови. — Они у меня такие же каштановые, как морковный суп. — У Харди звонит телефон, и она допивает капучино. — Наверняка это Кэтлин с расспросами насчет статьи. — Харди отвечает деловым тоном. Она какое-то время слушает, и голос ее становится тревожным. Она говорит по-итальянски, записывает адрес и кладет трубку.

— Мою квартиру ограбили, — сообщает она подруге. — Звонили из полиции. Кажется, они схватили парочку нариков, ну этих, панков помоечных, которые выходили из нее с вещами.

Дома ее ждут раскрытые шкафы и разбросанные по полу продукты. От мини-стереосистемы и крохотного телевизора с плоским экраном остались только провода. Слава богу, ноутбук был в офисе. Она живет на первом этаже, грабители разбили кухонное окно, выходящее на улицу. Полицейские говорят, что воры влезли через него. Видимо, двое подозреваемых сложили все что можно в пакеты и сбежали. Но пакеты, где уже лежало барахло, которое они сперли в другой квартире в Трастевере, не выдержали веса и порвались, так что все награбленное посыпалось прямо на дорогу. Преступники попытались запихнуть все обратно, но эта суета привлекла внимание стражей правопорядка.

Ее диски, мини-стереосистема, маленький телевизор с плоским экраном, дивиди-плеер, парфюмерия и бижутерия разбросаны на длинном столе в полицейском участке, вперемешку с вещами второго пострадавшего, который пока еще не явился: это синтетический галстук примерно 1961 года, несколько шпионских романов на английском языке, католический Катехизис и, как ни странно, стопка поношенных мужских трусов.

Для протокола Харди сообщает, что среди конфискованного находятся ее вещи, но ей не разрешают ничего забрать: для этого необходимо присутствие другого потерпевшего, чтобы избежать путаницы, что кому принадлежит, а найти его полицейские не могут.

Вечером Харди звонит Аннике и уговаривает ее зайти в гости.

— Мне как-то страшновато с разбитым окном, — объясняет Харди, — может, придешь покараулить меня. А я приготовлю поесть.

— Я бы с радостью, но я все еще жду, когда мой вернется, — отвечает Анника, она имеет в виду Крейга Мензиса, редактора отдела новостей. — Но ты в любой момент можешь приехать к нам.

— Это было бы слишком. Справлюсь сама.

Харди проверяет, закрыта ли дверь на засов, уютно устраивается с ногами на диване и укрывает их одеялом, недалеко от нее лежит разделочный нож. Она встает и снова проверяет замок. Проходя мимо зеркала, она поднимает руку, чтобы не видеть собственного отражения.

Потом Харди внимательно осматривает кухонное окно: дыру она загородила куском картона, но из-под него все равно поддувает. Она проверяет картонку — держится, но вряд ли это надежно. Она снова залезает под одеяло, открывает книгу. Спустя восемьдесят страниц — читает Харди быстро — она встает и отправляется на кухню в поисках чего-нибудь, что можно съесть на ужин. Она останавливается на рисовых крекерах и банке куриного бульона, обнаруженной на самой высокой полке, до которой ей так просто не достать. Она берет половник и придвигает банку к краю. Банка накреняется, падает, Харди ловит ее другой рукой. «Я просто гений», — хвалит она себя.