Попугаи с площади Ареццо - Эрик-Эмманюэль Шмитт

Альбана смотрела на него и не понимала. Он порылся в рюкзаке и вытащил книгу:

— Вот, держи, я нашел один пассаж в книге Батиста Монье, знаешь, это писатель из нашего квартала?

— Писатель из нашего квартала? Шутишь? Наш учитель говорит, что его книги переведены на все языки.

«Озарение в искусстве — такая же загадочная вещь, как любовь с первого взгляда. И она не имеет никакого отношения к „первому разу“, потому что то, что мы находим, часто, как выясняется, уже давно там было. Скорее, это не открытие, а прозрение. Что же мы прозреваем? Не прошлое и не настоящее. Это прозрение будущего… Это как предчувствие, удар грома… Время сжимается, искажается, и вот уже в одной секунде нам явлено будущее. Мы путешествуем во времени. Получаем доступ к воспоминаниям не о вчерашнем дне, а о завтрашнем. „Вот великая любовь, которую мне предстоит пережить в ближайшие годы“. Это и есть удар грома, любовь с первого взгляда — узнать, что нам предстоит с кем-то вместе испытать нечто важное, бурное, чудесное. Когда ты послала мне это письмо, я уверился в том, что у нас будет долгая и прекрасная общая история, что всю мою жизнь ты будешь со мной рядом, будешь следовать за мной, вести меня, поверять мне свои тайны, веселить меня и утешать. Я ведь правильно понял? Я на тебя рассчитываю».

Квентин положил книгу на колени. Альбана смотрела на длиннющие мальчишеские руки, которые почтительно перебирали страницы.

В какой-то момент они оба не понимали, что делать дальше. Каждое слово текста вызывало в них отклик. Письмо, о котором говорилось в книге, могло бы быть письмом, которое, как считал Квентин, написала ему Альбана. Удар грома, любовь с первого взгляда — это могло быть то самое озарение, которое с опозданием обрушилось на двух подростков, знающих друг друга с детства. Уверенность в общей судьбе — это могло быть и упрямство Альбаны, и недавнее решение Квентина. Они дали этим мыслям течь своим чередом и просто молчали, переполненные чувствами.

Квентин осторожно закрыл книгу и убрал ее в рюкзак. Он заговорил дальше, будто Альбаны тут не было и он обращался к стволам деревьев:

— Представь себе, что я в тебя влюбился… То есть что я сразу увидел, что нам предстоит провести жизнь вместе, что я уже представляю себе детей, которые у нас будут, угадал, как ты будешь выглядеть, когда вырастешь, даже постареешь, и все это мне нравится.

Альбана вздрогнула:

— Ты представил себе, как я буду выглядеть, когда постарею?

Эта идея ей понравилась, потому что за последние дни ей сто раз казалось, что она вот-вот умрет.

— Да.

— И что получилось?

— Ты всегда будешь красивой.

— Только если не буду похожа на свою мать.

— Твоя мать очень красивая.

— Но она толстая!

— Ей это идет.

Альбана застыла от удивления. Он тоже считает, что ее мать хорошо выглядит? Странные эти мужчины…

В этот момент через сквер, обнявшись, прошли Виктор и Оксана. Виктор оживленно что-то рассказывал, а Оксана, с сияющими глазами, кажется, впитывала каждое его слово, будто нектар. Альбана вздохнула. Возможно, когда-нибудь и она будет вот так… Ведь влюбленным становятся, как становятся художником или музыкантом, — подражая другим; если ты видел картины Ренуара, ты покупаешь кисти, если слышал Моцарта, изучаешь сольфеджио, а если увидел, как прекрасна любовь, захочешь, в свою очередь, узнать ее.

Квентин подскочил:

— Мой автобус!

— Черт, уже!

— Да, я уже почти опоздал.

Он вскочил на ноги, застегнул рюкзак и закинул его за спину. Улыбнулся Альбане, показал ей жестом, что побежал. Но, пройдя шагов десять, вернулся с озабоченным видом:

— Ты ведь сказала мне, что не станешь заниматься любовью до шестнадцати с половиной лет?

Шестнадцать с половиной! — сейчас Альбане казалось, что это слишком рано, но она не стала опровергать собственные слова.

— Да, — подтвердила она, опуская голову.

— Значит, через полтора года, правильно?

«А смогу ли я через полтора года? Ох, хотела бы я, чтобы это получилось. Наверно, я уже обо всем забуду», — подумала она.

— Да, через полтора года.

— Значит, — ласково закончил он, — ты меня дождешься?