Попугаи с площади Ареццо - Эрик-Эмманюэль Шмитт

Но долгая скорбь не соответствовала характеру Ксавьеры, она ведь была деятельной и предприимчивой. Поэтому она быстро сменила слезы на раздражение, тотальную злость на всех и вся. Больше ничто не вызывало у нее сочувствия: возмущение и гнев изгнали прочь ее тоску и снова наполняли ее жизнью.

Ребенок у нее внутри рос. Она уже могла называть это «ребенком», потому что убедилась, что у нее в животе действительно находится живое существо. Иногда, впрочем, она украдкой грела его руками, а иногда говорила с ним. Когда она это делала, то не чувствовала себя сумасшедшей, которая болтает с собственным животом, скорее ей казалось, что она приобщается к какой-то высшей мудрости. Очень странно…

По официальной версии, она все еще ничего не решила, потому что внешние события — самоубийство Северины, дело Бидермана — отвлекли ее от собственных дел. За этим круговоротом событий дата возможного аборта миновала; это показалось ей еще одним перстом судьбы — первым было само возникновение зародыша. По отношению к этой беременности она продолжала проявлять полную апатию. Впрочем, ведь вынашивание ребенка в этом и состоит: нужно просто оставаться пассивной.

Прозвонил колокольчик. Кто-то вошел в магазин. Она не реагировала. «Я слишком устала». Она даже задержала дыхание, чтобы ее не услышали.

— Есть здесь кто-нибудь? Эй? Есть кто-то?

Решительный настрой, звучавший в этом голосе, показывал, что его владелец не постесняется пройти в подсобки. Поэтому прятаться дальше не имело смысла.

Она вздохнула и вышла в магазин:

— Да, что вы хотели?

На нее удовлетворенно взирал невысокий полный мужчина в испачканном плаще:

— Здравствуйте, мадам. Я корреспондент «Европейской газеты» и «Арденнского ежедневника». Я бы хотел у вас…

— Нужен букет?

— Э-э-э… нет… но я бы хотел у вас узнать…

— Не стоит, месье, я продаю букеты, а не лапшу.

— Ну будьте так любезны. Это ведь просто вопрос.

— Почему я должна вам отвечать?

— Да просто из любезности.

Это он пытается с ней кокетничать: медовый голосок и губки сердечком. Она смотрела на него с отвращением. «Любезность» — слово, которое уж точно не имело к ней никакого отношения. В глазах у нее мелькнул какой-то огонек, озорные искорки, которые он принял за согласие.

— Ну давайте ваш вопрос, — пробормотала она.

— Месье Бидерман был вашим покупателем?

— Его супруга Роза Бидерман любит красивые букеты. Не зря же у нее имя как у цветка.

— Да, конечно. А сам он? Вы его видели?

— Время от времени.

— И что?

— Я предпочитала, чтобы он бывал здесь пореже. Из-за него мне пришлось выгнать нескольких сотрудниц. Эти девчонки утверждали, что он заставлял их… ну, в общем… короче, вы понимаете, о чем я…

— Как? Прямо здесь? Но это невероятно!

Журналист удивленно выпучил глаза, страшно довольный, что он, кажется, раздобыл ошарашивающую новость.

— Ну да, здесь, между горшками с цветами.

— Невероятно!

— Я тогда им не поверила.

— И вы теперь жалеете об этом?

— Ну, вообще-то, я еще немного ревновала. Я-то считала, что он приходит ради меня, и только ради меня. Мы с ним… ну, в общем, мы уходили в комнату-холодильник. Уж не знаю почему, но его возбуждал этот холодильник, и там, среди луковиц и ростков… Вообще это любопытно. Как правило, холод не повышает мужскую потенцию, но у него все было не так…

— Невероятно! Невероятно!

Журналист от такой сенсации просто потерял дар речи. Ксавьера приветливо ему улыбнулась:

— Есть еще вопросы? Я была достаточно любезна? Это достаточно идиотские россказни для вашей газетенки? Хотите, я еще что-нибудь придумаю. Например, как он связывал моего мужа кожаными ремешками или предавался содомии с нашим помощником-подростком?

Журналист побледнел, осознав, что она его разыграла.

Она приоткрыла створку двери и жестом указала ему на улицу. Он прошел мимо нее с оскорбленным видом.

А она шепнула, когда он проходил мимо:

— Невероятно, да?

И он понуро прибился к группке репортеров и фотографов, топтавшихся на площади Ареццо.

А большие и маленькие попугаи в своих темных просторных гнездах, запрятанных среди ветвей, держались в стороне, укрывшись от людей повыше. Это подозрительное скопление чужаков и зевак не давало им слетать на газоны так же часто, как раньше, и они, вслед за Ксавьерой, мечтали, чтобы эта история с Бидерманом как можно скорей перестала загрязнять их среду обитания.

А Ксавьера остановилась на пороге, чуть отклонившись назад, скрестила руки на животе, ласково его погладила и прошептала:

— Видишь, в какой мир ты придешь? Ничего привлекательного, правда? Я тебя предупреждаю: тут полно идиотов, девяносто девять на сто. И в одном проценте, который остается, — великие гении, с которыми общаться невозможно, гении, которые не будут общаться с тобой… и мама.

Она сама поразилась, что произнесла это слово. Подходит ли оно ей? Если произносить нежно, получается не так уж плохо.

— Ну да. Будет мама. И нам с тобой, среди всех этих балбесов, найдется, над чем посмеяться.

Ей хотелось улыбнуться, но в глазах почему-то стояли слезы.

— Вот чертовы гормоны! Пора тебе уже оттуда вылезать, голубчик мой, а то мама уже хочет нормально ругаться, а не хлюпать, как девчушки, которые обожают сентиментальные фильмы. Кстати, ты любишь вестерны?

Натан перешел улицу и с деловым видом направился в сторону цветочного магазина.

— Ксавьера, можно мне с тобой поговорить?

Любому другому она бы ответила: «Нет, я тут, чтобы цветы продавать», но к Натану у нее было особое отношение. Может, это была и не дружба, но, как минимум, она испытывала к нему симпатию: во-первых, он был не похож на других, и ей нравилось, как он экстравагантно одевался, а во-вторых, у него был острый язычок, и его способ справляться с жизнью состоял в том, чтобы над всеми насмехаться. Будь она мужчиной, она бы, наверное, вела себя так же, как он. Так что им иногда случалось посмеиваться над окружающими, хотя вообще-то они с горячностью обсуждали цветы и способы составлять из них букеты.

Она указала на узкие брюки Натана из какого-то материала с чешуйками:

— Как красиво! Из чего это у тебя брюки, Натан? Змеиная кожа или крокодилья?

— Это пластмасса, дорогая моя. Я не хочу, чтобы животных убивали ради того, чтобы я выглядел более сексуально. А вот то, что людей заставляют бурить нефтяные скважины и всю планету расковыряли, чтобы делать синтетические ткани, — это меня устраивает.

Она впустила его и закрыла дверь. Тишина, стоявшая в магазинчике, восхитительно контрастировала с уличным шумом; казалось даже, что розы, лилии и каллы специально обволакивают их своим ароматным молчанием.