В поисках Одри - Софи Кинселла

– Жаль, нам этого на биологии не объясняют, – говорит Линус. – Это куда интереснее, чем жизненный цикл какой-нибудь амебы. Можно присесть? – неловко добавляет он.

– Разумеется.

Он устраивается на краешке дивана, а я, будучи не в силах совладать с собой, начинаю отодвигаться.

– Это из-за того, что… случилось?

– Отчасти. – Я киваю. – Значит, ты в курсе.

– Ну, просто слышал. Все об этом говорили, ясное дело.

Меня охватывает мерзкое чувство. Сколько раз доктор Сара повторяла мне: «Одри, никто тебя не обсуждает». Так вот, оказывается, она не права.

– Фрея Хилл теперь учится в той же школе, что и моя кузина, – продолжает он. – А что с Иззи Лоутон и Ташей Коллинз, я не знаю.

От этих имен меня передергивает.

– Я совершенно не хочу об этом разговаривать.

– А. Ясно. Это вполне объяснимо. – Немного поколебавшись, Линус добавляет: – Так, значит, ты темные очки почти не снимаешь.

– Да.

Возникает пауза, и мне кажется, он ждет, что я ее заполню.

Да вообще-то почему бы и не сказать? Если не я, то, наверное, Фрэнк это сделает.

– Мне трудно смотреть людям в глаза, – признаюсь я. – Даже родным. Слишком… не знаю. Как-то чересчур.

– О’кей. – Он какое-то время думает. – А как-нибудь еще общаться можешь? По мылу?

– Нет. – Я морщусь словно от боли и сглатываю. – Сейчас нет.

– Но записки-то пишешь.

– Да. Записки пишу.

На какое-то время повисает тишина, а потом на диване рядом со мной появляется бумажка. На ней всего одно слово:

«Привет».

Улыбнувшись, я беру ручку.

«Привет»,

Тоже пишу я и толкаю листок обратно. Через миг он снова рядом со мной, и мы так ведем беседу, на бумаге.

«Так проще, чем разговаривать?»

«Немного».

«Прости, что спросил про очки. Наступил на больную мозоль».

«Ничего».

«Но я помню твои глаза, видел их раньше».

«Раньше?»

«Я однажды заходил к Фрэнку. И заметил. Они голубые, да?»

Поверить не могу, что он обратил внимание, какого цвета у меня глаза. Я сама даже не помню, что мы виделись.

«Да. Хорошая память».

«Мне жаль, что тебе пришлось с этим всем столкнуться».

«Мне тоже».

«Но это не навсегда. Отсидишься в темноте, сколько нужно, а потом выйдешь».

Я смотрю на написанные им слова, несколько офигев. Он как будто знает, о чем говорит.

«Думаешь?»

«Моя тетя растит суперкрутой ревень в темном сарае. Всю зиму его держат в темноте и тепле и собирают при свечах – так он самый вкусный. Кстати, стоит целое состояние».

«Это что, выходит, я ревень?»

«Почему бы и нет? Ему нужно какое-то время побыть в темноте, может, и тебе тоже».

«Я РЕВЕНЬ?!»

Следует долгая пауза. Затем листок появляется прямо у меня под носом. Линус нарисовал стебель ревеня в темных очках. Я фыркаю от смеха, не сдержавшись.

– Ну, я пойду. – Он поднимается.

– Ладно. Рада была… это. Поболтать.

– И я. Ну, пока. Увидимся.

Я поднимаю руку, решительно не поворачивая к нему лицо, но отчаянно мечтая о том, чтобы я могла это сделать, я даже приказываю себе повернуться – но не поворачиваюсь.

Все говорят про «язык тела», как будто он у всех одинаковый. А на самом деле каждый разговаривает на собственном диалекте. Например, у меня сейчас отвернуться и напряженно уставиться в угол означает «ты мне нравишься». Я ведь не убежала и не заперлась в ванной.

Остается только надеяться, что Линус это понимает.

На нашей следующей встрече с доктором Сарой она просматривает то, что я уже сняла, что-то записывая. С нами сидит и мама – она время от времени ходит со мной – и без остановки комментирует:

– Я и не знаю, что я в тот день на себя надела… Доктор Сара, не подумайте, пожалуйста, что у нас на кухне всегда такой бардак… Одри, боже мой, зачем ты сняла компостную кучу… – пока доктор Сара вежливо не попросила ее заткнуться. Так что к концу она просто откинулась на спинку кресла и стала смотреть на меня с улыбкой.

– Мне понравилось. Скрытая камера из тебя хорошая, Одри. А теперь появляйся потихоньку и сама. Возьми у родственников интервью. Может, и у кого-нибудь из чужих. Выходи из своей зоны комфорта.

На слове «чужие» я сжимаюсь.

– Каких чужих?

– У кого захочешь. Например, у молочника. Или у кого-нибудь из старых школьных друзей, – говорит она небрежно, словно не зная, что «старые школьные друзья» для меня больное место. Их и изначально было-то не так много, а после отъезда из Стоукленда я вообще никого из них не видела.

Лучшей подругой была Натали. После того, как я уехала, она написала мне письмо, а ее мама прислала цветы, и еще я знаю, что они периодически звонят моей маме. А я отвечать не могу. Не могу ее видеть. Не представляю, чтобы встреча была возможна. Мама в некотором смысле винит Натали в случившемся, и от этого мне еще хуже. Точнее, она считает, что подруга «в ответе» за то, что «не отреагировала быстрее». А это несправедливо. Натали ни в чем не виновата.

Ну, то есть она могла бы что-нибудь сказать. Может, учителя тогда быстрее бы мне поверили. Но знаете что? Ее парализовал стресс. Теперь я это понимаю. Правда.

– Значит, ты согласна, Одри? – Доктор Сара умеет настаивать, пока ты не согласишься, и записывает все, словно домашнее задание, так что сделать вид, будто этого не было, невозможно.

– Постараюсь.

– Отлично! Одри, тебе просто необходимо расширять свои горизонты. Когда тревожное состояние затягивается надолго, человек склонен зацикливаться на самом себе. Я не обидеть тебя хочу, просто так обстоят дела. Ты считаешь, что все постоянно думают о тебе. Что тебя осуждают и обсуждают.

– Но обо мне правда разговаривают. – Я не упущу возможности показать, что она не права. – Мне Линус сказал.

Доктор Сара отвлекается от своих записей и переводит на меня свой приятный спокойный взгляд.

– Кто такой Линус?

– Мальчик. Друг моего брата.

Она возвращается к записям.

– Это он раньше заходил? Когда у тебя возникли сложности?