Отцы - Валерий Панюшкин

Уже тогда ты любила рисовать. И главное, у тебя получалось. В четыре года, я помню, ты нарисовала картину, которая впечатлила меня. Картина называлась «Лето», и изображены на ней были два зайца фантастической красоты. Один заяц был желтый, другой красный, и они бежали по зеленому лугу мимо едва заметной, буквально парой штрихов обозначенной девочки. Зелень луга занимала всю площадь листа, и выкрашен луг был не то чтобы одной аккуратной краской, как красят забор, а состоял из перетекающих друг в друга полутонов. На просвет сквозь зеленую траву видны были еще какие-то насекомые, а по траве рассыпаны были солнечные блики и зайчики.

– Зайчиков четыре, – пояснила мне ты. – Желтый, красный и два солнечных.

Это действительно была очень хорошая картина. То есть буквально совершенно не верилось, что четырехлетний ребенок мог нарисовать такое, не будучи всяким вундеркиндом и художественным гением. И я спросил:

– Варя, ты сама нарисовала это лето с зайцами?

– Сама, – отвечала ты совершенно без той особенной улыбки, которая появляется у тебя на устах, когда ты врешь. – Мы в школе рисовали. Сначала лето рисовали, а теперь рисуем зиму.

– Так тебе учительница, наверное, помогала? – настаивал я.

– Вовсе не помогала. Только объясняла, как рисовать сначала мелком, потом красками.

Школой ты называла дошкольную развивающую группу в расположенном неподалеку от нашей московской квартиры ДК ЗИЛ. Там было немного английского, немного ритмики, немного танцев, немного рисования – одним словом, всего понемногу, так, чтобы не превращать четырехлетнего ребенка сразу в балерину, фигуристку или скрипачку, а занять ребенка, развить и дать пожить спокойно, пока не начались все эти необходимые для девочки из хорошей семьи интеллектуальные истязания, начинающиеся обыкновенно лет в пять-шесть.

– А можно я пойду с тобой на урок рисования? – спросил я однажды утром, пока ты, забравшись ко мне под одеяло, ползала по мне под одеялом, играя, будто одеяло – это нора, ты – детеныш динозавра, а я – не динозавр, как можно было бы подумать, но большой камень, рухнувший с потолка и заваливший собой выход из норы.

– Затоптать! Затоптать! – приговаривала ты вместо ответа на мой вопрос, прыгая по мне вместе с одеялом и растаптывая мне живот в блин. Идея была в том, что детеныш динозавра решил вколотить камень в землю и освободить выход из норы.

– Так можно пойти с тобой на урок рисования? – повторил я вопрос, как только вколачивание меня в диван доведено было до победного конца.

– Можно, – согласилась ты. – Только сиди за шкафом, а то все дети, когда видят родителей, капризничают.

– Но ты же не будешь капризничать.

– Буду, – со вздохом призналась ты. – Как увижу тебя, так сразу буду капризничать.

Я ходил в детстве во дворец пионеров и в дом культуры в разные кружки, тридцать лет прошло, а ничего не изменилось. Мы поднимались к твоему классу по двум мраморным лестницам, расходившимся от вестибюля первого этажа, чтобы этажом выше сойтись. Я шел по правой лестнице, ты – по левой. И ты плакала, объясняя мне, что смысл игры в том, чтоб я тебя не видел, а я никак не мог понять смысла.

– Варя, если ты перестанешь хныкать, тебе легче будет объяснить мне, как именно я должен подниматься по лестнице.

– Не могу, – ты продолжала хныкать. – Дети всегда капризничают в школе, если видят родителей.

На уроке рисования, однако же, ты не капризничала. Вы еще с пятью детишками твоего возраста расселись за столом. У вас были очень серьезные лица. Вы не баловались, а слушали учительницу. Учительница давала простые и выполнимые задания: «Возьмите мелок, нарисуйте мелком домик, это волшебный мелок, потому что, когда мы закрасим рисунок акварелью, мелок проступит сквозь акварель».

Учительница обращалась к тебе полным именем Варвара, давала Варваре задания и отходила, совершенно уверенная, что девочка задание выполнит. «Нарисуй, Варвара, домик, – говорила учительница, не сомневаясь, что девочка может нарисовать домик. – Теперь нарисуй снежинки повсюду, много-много снежинок».

Я сидел в углу на стуле и думал, что со мною ты не можешь нарисовать домика потому, что, попросив тебя нарисовать домик, я никогда не оставляю тебя в покое, а продолжаю следить, хорошо ли ты рисуешь домик, и вечно помогаю тебе рисовать. Оказывается, это было не нужно. Оказывается, лучше давать простые и выполнимые задания, точно представляя себе, как именно эти задания станут в результате картиной.