Норвежская рулетка для русских леди и джентльменов - Наталья Копсова

Господи, типун мне на мозги! А вдруг и вправду! Вот в США самолеты гибнут от жутких террористических актов, и в Британии, и во Франции… Не далее, как на прошлой неделе что-то подобное опять где-то случилось, кажется, в Турции… Пока тебя лично и семьи твоей подобное не коснулось, так то просто новости. А вот если ты сам лично летишь со смертниками… Ну и что я стану делать в качестве заложника? Буду сидеть себе тихонечко до самого конца, как небесный агнец ждать заклания, или же надо предпринять хоть что-нибудь. Недаром русские считают: если умирать, так с музыкой… Зачем только меня понесло пересаживаться в салон первого класса – здесь опаснее всего!

* * *

Таисия Андриановна, моя бабушка, была твердо убеждена, что ребенок для здоровья должен каждый день пить парное, прямо из-под коровы молоко. Потому-то мы с ней раз в два дня ходили в близлежащую деревню Тарасовка-2 ко второй дойке. Знакомая доярка тетя Дуня в прошлом году проколола мне уши для серег, одновременно проколов их и своей дочери Маньке, моей ровеснице. Добрая, старательная, работящая и безотказная женщина просто нашла у себя средних размеров и толщины швейную иголку, продела сквозь ушко намыленную цветочным мылом нитку, примерилась-прицелилась к уху и медленно начала вводить острие. Манька визжала, как резаный поросенок, я же выдержала пытку с гордым и суровым достоинством плененного партизана, до самого конца мучительной процедуры не проронив ни слова. То самое горделивое любование своим собственным мужественным достоинством и силой воли позволяло относительно легко терпеть боль и даже втайне чуть-чуть ее желать.

Странно, что отчего-то вовсе не уши, а лицо жгло адским огнем, хотя именно ушки потом долго не заживали и сочились кровью. Зато после все в том семействе сочли меня за великую героиню, поэтому я с особым удовольствием ходила к ним покупать молоко ихней добродушной пятнистой коровушки Зорьки.

Мы с бабушкой не любили пользоваться пыльной от жары или же скользкой от дождя колдобистой проселочной дорогой. Чаще всего мы сокращали путь через лес: пересекали две стародавние липовые аллеи, далее двигались мимо зарослей черемухи и жимолости, шли мимо мрачноватого, совсем бестравного ельника, и, минуя окончательно перемешанный малинник-крапивник, под конец выходили к узорчатым, в каком-то нарочито арабском стиле воротам нашего садоводческого товарищества «Прорыв-один».

Возвращаясь от молочницы, я обязательно старалась побаловать себя невероятно сладкими, хотя и мелковатыми ягодами лесной малины, и лишь стерегущая их неприкосновенность высоченная крапива была в том стремлении моим презлющим и недремлющим врагом. Но меня это ничуть не останавливало. Саднящая, слегка вяжущая язык сладость дикой малины, по моему мнению, здорово отличалась от приторной сахарности малины садовой, хотя оба типа ягод я готова была есть с одинаковым энтузиазмом и скоростью. Несколько пригоршней малины я обязательно набирала и для бабуси, но сладкое она не любила, предпочитая ему все солененькое, и чаще всего отказывалась от ягод в мою или мамину пользу.

Вокруг нас цвело множество прекрасных, как сама юность, розовых цветов валерианы. Из них я любила сплетать себе пышные девичьи венки, перевязав цветки длинными стеблями каких-нибудь лесных трав. Такие веночки получались гораздо более красивыми и менее тривиальными, чем такие же из одуванчиков или мать-и-мачехи.

Сейчас трудно с абсолютной уверенностью ботаника утверждать, какие именно растения расцветают и произрастают одновременно, а какие – вовсе нет. Но в живых глубинах памяти все эти давно истлевшие цветы по-прежнему цветут вместе. Травы нескончаемо благоухают все разом, птицы поют без умолку, фрукты-ягоды одномоментно краснеют, желтеют или зеленеют в лучах щедрого виртуального солнышка, и разношляпные вечные грибы прельстительно манят в глубь основательно подзабытых лесных чащ.

«Дай-то бог, чтобы хоть валерианка смогла бы чуть подуспокоить чертенка! До чего же неугомонная девочка, ни минуты не простоит спокойно, – поощрительно ворчала моя моложавая блондинистая бабушка в таких случаях. – Ох, какая же нынче стоит парная духота, а здесь, в лесном тенечке, и душа и тело отдыхают и распрямляются».

Охотно ставила она на землю наш трехлитровый бидон с молоком и, всей грудью вдыхая свежий, душистый и прохладный воздух, принималась не по характеру терпеливо поджидать меня на сочно зеленеющей тропиночке. Все живое летняя истома делает много легче, податливее и сонливее.

Углубляясь в густые кусты-заросли все дальше и дальше, я неожиданно не столько услышала, сколь с удивлением ощутила, как под неимоверной силищей где-то совсем рядом затрещали сучья и, как по команде, смолкли до того неумолкаемо трещащие кузнечики. Сразу же подумалось: «Не медведь ли это?» Но я совсем не испугалась, а скорее удивилась, что прямо сейчас мне доведется встретить живого бурого мишку – ой, совсем как в цирке.

Вместо смешного косолапого медведя прямо перед собой я с растерянным ужасом углядела залитую темной засохшей кровью, сильно разодранную и клочьями свисающую белую нейлоновую рубаху. Волосатая ручища, кошмарно жилистая, с толстыми и грязными пальцами-сардельками, с заскорузлыми изломанными ногтями, больно сдавила мое слабо хрустнущее плечо. Куски окровавленной рубахи окончательно осыпались, обнажив еще более устрашающую, жутко косматую, в черной поросли жестких волос, широченную мерзкую грудь. Я еще не вполне поняла, что это такое: зверь ли, человек, чудовище или леший.

Закричать не получалось – голос то ли осип, то ли пропал. От парализующего животного ужаса мысли сразу прекратили свое существование и просто сбились в маленькие жалко дрожащие кучки хаоса. Им в унисон мелкой дрожью неудержимо затряслось все тело. Однако именно оно, молоденькое и гибкое, еще хранило в себе какие-то бессознательные бойкие реакции просто потому, что привыкло существовать на свете. Сработал инстинкт: я резко присела влево вбок и этим-то сумела слегка отклониться от нависающей надо мной уродливо колоссальной тени. Зловещая фигура косолапо зашаталась. Я тут же машинально использовала подаренное мгновение и дала деру. Как в угарном ночном кошмаре раздавался за спиной неотступный, отдающий болью в голову, уши и живот, ломающий и крушащий все на своем пути мучительно-тяжелый топот. Рот наполнился вкусом раскаленного докрасна металла – прокусила губу или язык, но именно во рту боли не чувствовалось.

Мне чудом удалось выскочить на лесную тропинку, где в отдалении ярким красным пятном краснело летнее платье безмятежно отдыхающей бабушки. Лишь на четверть мгновения опередила я чудовищного, косматого и остервенело злого мужика.

При виде внучки и ее страшного преследователя Таисия Андриановна поначалу как бы застыла в безмерном удивлении, оставаясь в такой же позе и на той же дистанции, что и раньше. Мне было никак не добежать до нее, далеко… еще далеко. Близко, слишком близко, теперь почти все… Нечто страшное догоняло меня, изрыгая в спину свои шумные зловонные пары, еще миг, и оно неуклюже вцепилось мне в волосы. Я растерянно поскользнулась и упала прямо на родительских глазах. Как котенка за шкирку, уволакивал меня в лесную глушь озверелый каннибал, а я все продолжала неотрывно смотреть в бабушкины глаза, не издавая ни звука.