У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Я нажимаю на тормоз и прочесываю глазами стол. Такой же, как и у нас на Невском. Все те же вперемежку с Агатами Кристи россыпи жемчужин: «Человек без лица», «Странствующие трупы», «Ключ от морга», «Банда-1», «Банда-2», «Банда-3», «Рембо-4», «Рембо-6», «Тарзан-19», «Как стать богатым», «Еврейская кухня».

С распущенными волосьями и сентиментальным оскалом лучезарная «Мадам». А это еще что за б. дь? Оказывается, Мата Хари.

И вдруг Высоцкий. И как его сюда занесло? Но теперь хотя бы есть с кем перекинуться словом.

А вот и мой первый товарищ по производству. Совсем еще зеленый юнец. С рассыпанной на лбу копной чернявых завитушек.

– Вы, – спрашиваю, – не возражаете, я встану рядом с вами? Надо, – говорю, – как-то начинать. Я еще здесь ничего не знаю. Только из Питера.

– А я, – протягивает мне руку, – из Москвы.

Рука, слава Богу, не мокрая. И это уже хорошо.

– Я, – объясняю, – вам не конкурент. Я, – говорю, – автор. А это мои книжки. – И открываю чемодан.

Зовут его почему-то не Эрик, а Элик. Как из рассказа Бабеля «Элья Исаакович и Маргарита Прокопьевна».

Когда Элик уезжал, то над соседним подъездом еще висела мемориальная доска. Что в этом доме жил Леонид Ильич Брежнев.

– Наверно, – улыбается, – уже сняли.

Немного разочарован. Он, был бы писатель, здесь бы на Брайтоне не стоял.

– Недавно, – вспоминает, – дал Наумычу на подпись несколько книжек. И чуть не перевернули стол.

– Какому еще, – спрашиваю, – Наумычу?

Оказывается, Рыбакову.

– Он сейчас тут, – и кивает в сторону океана, – пишет продолжение «Страха».

«Дети Арбата» идут по червонцу. Ну, а с автографом – четвертак.

– А как вы, – улыбается, – думаете, кто это такой? – и кивает теперь на идущего мимо оборванца.

Ну, не совсем оборванца. А так. В ковбойке и в потертых тренировочных.

Оказывается, миллионер. И у него здесь три магазина. А у его брательника – два ресторана.

А вот на Манхэттене есть такое кафе, куда только за вход нужно платить две тонны.

– Всего две тыщи рублей?

– Вы, – улыбается, – шутите. Две тыщи долларов.

Элик мечтает туда сходить. Когда-нибудь потом. А покамест, смеется, не по карману.

Еще меня удивил. Они тут с друзьями по колледжу скоро собираются на пикник, и после пьянки ему надо будет их развозить. Так что придется воздержаться. А туда они поедут на электричке.

– Ну, как это… – и откидывает со лба завитушки, – как это у вас называется…

Он позабыл.

Уже забыл, как называется по-русски вокзал. А ведь всего только два года, как уехал.

Я думал, он еще школьник, а он уже на третьем курсе. А здесь он так. Подрабатывает. Но капуста, говорит, ничего. Клевая.

Слово «вокзал» забыл, зато «клевая» помнит.

– Ну, и сколько, – спрашиваю, – сколько примерно выходит?

– Да, – скромничает, – тонны… четыре… ну, может, пять…

Когда, уточняет, как. Приблизительно тонна в неделю. Но бывает и полторы.

И, что-то вспомнив, куда-то вдруг намыливается.

– Я, – говорит, – сейчас…

Он только сбегает за словарями. Тут рядом.

– Кто подойдет, – тормозните…

Подходит молодая еврейка и смотрит на «Мадам». История одной проститутки.

Спрашивает:

– А это интересно?

– Вообще-то, – улыбаюсь, – то, что надо.

– А это, – узнает меня на фотографии, – вы?

– Да. Это, – говорю, – я.

Читает:

«А потом дедушку обделили – всем давали города, а дедушке не досталось даже паршивой деревни. Екатеринослав так было уже и назвали – Днепромихайловск, но потом почему-то раздумали. Его назвали Днепропетровск, хотя бабушка говорит, что Петровским там и не пахло…»

– И это, – спрашивает, – правда, в честь вашего дедушки?

– Да, – говорю, – это правда.

Она сама «с Одессы», но она всегда думала, что Днепропетровск в честь Петра.

– Да нет, – объясняю, – в честь большевика. Конкурента моего дедушки.

– Да, – улыбается. Она этого не ожидала. Что в честь «какого-то биндюжника». – Надо, – говорит, – купить.

Ну, вот. И я теперь тоже бизнесмен. И тормознул для Элика клиентку.