У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

Когда терпению наступает предел, Павловский угрюмо поднимается и, наклонившись, без предупреждения бьет. Сотников на полуслове спотыкается и отлетает к батарее. Доползает до стола и роняет на локоть голову. Батарея рассекла ему ухо.

Из развороченной мочки, пачкая скатерть, черным по белому капает кровь.

Однажды Володя прочитал нам что-то свое самое сокровенное, но мы его записать не смогли. Я был настолько пьян, что никак не мог воткнуть штырь микрофона в гнездо. И, чуть не взмокшая от слез, Лена все повторяла: «Володя, ну, еще… ну, еще…» А еще один гость, уже в отрубоне, лежал между ножкой табурета и шкафом.

И до сих пор все не могу себе простить, что я Володю тогда не записал.

Где-то в конце семидесятых мы приехали с Володей в Москву и в районе Белорусского вокзала раздобыли «золотистый портвейн». Потом отыскали сквер и на лавочке расположились. Закусывали яйцом.

В сквере стоял памятник Ильичу, о каменный лоб которого высекали скорлупу.

Скоро ночь, и мы с Леной возвращаемся из «Кинематографа». В троллейбусе давка, и мы идем пешком. На набережной ни души. Ленивым чернорабочим шмоная тротуар, уже давно перевыполнив норму, ветер пасет обрывки мусора. За каменным парапетом ворочается в темноте Нева.

И вдруг мы видим Володю: в каком-то космическом одиночестве он вырастает перед нами и, запрокинув голову, переводит с неба подстрочник.

Володя работает в зоологическом музее и в свободное от работы время охраняет звезды. Как будто зерно.

Заметив нас, он, чуть смущенный, опускается на землю.

– В-вот… к-а-ачегарю…

Когда его что-нибудь привлекало, то он улыбался:

– З-забавно…

А когда не очень, то морщился:

– С-суета с-сует…

Больше всего нам у него нравилось Здесь оставаться нельзя – и я приглашаю: разбей витрину, манекен… Постранствуй… подеревенствуй… поживи…

Он называл себя космополитом. «Космополитом всея Руси».

Однажды без всякого сожаления он вдруг признался, что как поэт он не состоялся.

Он стал хуже относиться к Высоцкому. Раньше он его любил. В особенности «Очи черные…». А теперь охладел.

Зато к Галичу – наоборот.

Я даже предложил:

– А хочешь, я тебе его запишу?

Но Володя особо не загорелся:

Заговорили о Максе Фрише, и Володя поморщился: – А-а-мериканцы уже д-а-авно все сделали… в-а-азьми того же Х-хэма… лет с-сорок н-а-азад…

К Вознесенскому Володя относился хотя и саркастически, но все-таки уважительно:

– П-придворный эк-квилибрист… но л-любопытен…

Зато к Горбовскому почему-то питал повышенную неприязнь:

Он ценил Мандельштама выше Пастернака.

Но так и осталось загадкой его странная терпимость к Юрию Кузнецову:

– Нет… п-почему же… ты не п-прав…

Я продолжал настаивать на своем и в знак доказательства предъявил Юрию Кузнецову обвинение: у него есть стихотворение, где по рельсам в светлую даль летит паровоз, а черви или змеи, подтачивая шпалы, пытаются пустить весь состав под откос. И я, конечно, не стрелочник, но вместе с друзьями из Москвы подозреваю, что паровоз – это у него Россия, а черви или змеи… – и даже не успел договорить…

Никогда, даже до Володиной болезни, я не слышал, чтобы он так хохотал. Потом он снял очки и, чуть не вытирая слезы, заключил:

– Е-есть с-славянофилы, а я п-придумал… д-другое… с-славянофобы… так вот… т-твои дру-у-зья… с-славянофобы…

Еще когда он не был больной, я как-то его спросил:

– А это ты сам придумал – погибоша?

Но оказалось, не сам – это слово из древности. И оно ему просто запало в душу.

Дня за три до Нового года он принес нам свою пишущую машинку.

– М-мне уже не п-понадобится… н-нужна к-а-апуста… Может, кому п-предложишь…

Условились, что он к нам придет на старый Новый год.

Но тринадцатого никто не позвонил, и поздно вечером я решил позвонить сам, у меня был телефон его отца.

Отец или кто-то еще нес какой-то пьяный бред…