На нарах с Дядей Сэмом - Лев Трахтенберг

Расцвет черного рынка, очереди за едой и ширпотребом, дефицит самого необходимого в сочетании со всеобщим лицемерием и командными методами управления отбрасывали меня на тройку десятилетий назад.

Параллели между советским прошлым и американским тюремным настоящим возникали в моем возбужденном сознании постоянно. Чистый Оруэлл!

Максимка врубился в экономическое «что к чему» в первый же месяц отсидки и с удовольствием выполнял почетную роль персонального финансового консультанта. В особых случаях он не только объяснял, но и снабжал меня «книжками», мэками и всяческой другой запрещенкой.

Шустрый и неунывающий бостончанин, проходивший по популярной у русских и итальянцев статье «вымогательство», находился в постоянном броуновском движении.

Общаясь с торговым людом и прочими поселянами Форта-Фикс, он нетерпеливо пританцовывал и оглядывался по сторонам, пытаясь сделать одновременно десять дел. При этом Макс обладал большим и отзывчивым сердцем с солидным запасом жизне– и человеколюбия.

Для себя я сделал однозначный вывод: с этим Остапом Бендером можно было отправляться в разведку или при особом желании пускаться в послетюремные авантюры.

Заключенный Шлепентох волею судеб и отрядных канцлеров проживал в двух шагах от тюремного магазина. Окна его стандартной двенадцатиместной камеры смотрели на здание местного «ларька».

Location^[438], location и еще раз location!

В промозглые, дождливые или морозные дни, несмотря на ментовские запреты, я отогревался горячим кофе у своего гостеприимного друга. Очереди в наш скорбный универсам обычно растягивались на пару-тройку часов. Половина времени уходила на прием заказа на спецбланке, еще столько же – на его медленную обработку и выдачу. При этом ни о каких наличных расчетах речь, разумеется, не шла. Все расчеты в тюремном ларьке в духе XXI века осуществлялись по безналичке с «личного счета заключенного». Вместо позабытых кредиток Visa жиганы «юзали»^[439] пластиковые «удостоверения личности» зэка.

Ярко-красная карточка с омерзительным фотопортретом на фоне полицейской линейки в футах и дюймах была на редкость многофункциональной: это и обязательное к ношению ID, и ценный залог при получении гантелей в спортзале, и дебитный инструмент в магазине и даже (в особых случаях) – ложка для мороженого.

Хотя в ларек время от времени и завозили любимый десерт старика Хоттабыча, я старался покупать освежающий деликатес лишь раз в три месяца.

Жизнь по новым диетическо-физкультурным правилам расслабления не допускала. Из-за безумных установок на чудное омоложение з/к Трахтенберг пребывал в перманентном полуголодном состоянии.

Официально торговая точка Форта-Фикс называлась английским словом «commissary»^[440]. На моем русско-тюремном – «комиссарией».

Что-то среднее между комиссионками и военкоматами. Во всяком случае – на ассоциативно-филологическом уровне.

Эстонец Роман Занавески по-армейски ходил за товаром в «комиссариат». Алик Робингудский, Игорь Лив, Костя Дубровский и остальные русские отоваривались в «кóммиссарии».

На мои расспросы о происхождении загадочного слова ответа я не получил. Вскрытие показало, что «commissary» существовали не только во всех тюрьмах Америки, но и в ее славных войсковых частях и военных базах…

В базарные дни, то есть с понедельника по четверг, во время выдачи продуктовых заказов с 17 до 19 часов, на пятачке перед местным ГУМом царило оживление.

«Толпа», черный рынок, вещевая толкучка середины восьмидесятых.

Роль цыганок исполняли шумные доминиканцы. Вместо «красочек» для «дамочек» латиноамериканские офени перепродавали отсутствующий в ту неделю товар. Разноцветные кухонные коробейники буквально из-под полы предлагали вареные яйца, жареную курицу, а иногда – какие-никакие овощи-фрукты. Они напоминали румяных рыночных колхозниц с салом и деревенской сметаной.

Служащие складов и прачечной – хитрожопые негритянские уголовники распродавали государственные запасы белых тишорток и носков. Ну, точно, как знающие себе цену западенские или прибалтийские фарцовщики.

Вся остальная арестантская масса создавала эффект гигантской и в чем-то даже апокалипсической тусовки.

Кто-то рассматривал или показывал сожителям только что купленные вещи. Кто-то навьючивал на мексиканских носильщиков тяжелые сетки с провиантом. Кто-то сортировал товар на «свой» и «чужой» – жиганы, получившие запрет на «ларек», отправляли деньги на арестантов-«безлошадников». Кто-то отсчитывал «мэки» и «книжки». Кто-то ублажал свой желудок, не отходя от кассы.

Жизнь буквально била ключом. Сорочинская ярмарка в чистом виде!

Несмотря на все дуболомские потуги – облавы, обыски и аресты, подпольный муравейник у «комиссарии» оставался непобедим. Мне – выходцу из Советской России, это было понятно, как никому другому.

Флэш-бэк в тюремном интерьере…

«Ларек» при Форте-Фикс настоящий магазин или даже вшивую лавчонку не напоминал ни на йоту. Скорее вызывал ассоциации с загаженными железнодорожными кассами на пригородном направлении в Урюпинске или с неухоженной автомастерской в Бронксе^[441]. Шесть ментовских рук медленно обслуживали страдальцев через три крошечные амбразуры. Всяческие торговые примочки-прилавки, витрины или полки отсутствовали напрочь. Мы покупали товар вслепую и по-советски «хапали», что «выбрасывали», без буржуазных рефлексий, обменов и возвратов.

Я однозначно понял, что арестанты являлись самой выгодной и самой благодарной группой покупателей на развращенном потребительском рынке Соединенных Штатов.

В окошке № 1 царствовал и принимал заказы сам «завмаг» – злобный усатый ублюдок, «исправительный офицер Веласкес». Пятидесятилетний цербер ненавидел всех и вся и по-садистски смешивал заключенных с дерьмом. Иногда самодур отказывался обслуживать непонравившихся ему зэков и часто отправлял бедолаг «на следующую неделю». Например, когда заключенный якобы слишком долго мерил кроссовки. В результате те шли на поклон к спекулянтам, ведь мы могли отовариваться только два раза в месяц и только в «свой день».

Несмотря на многочисленные жалобы (только я подал по инстанциям два прошения), управы на эсэсовца не находилось. Наоборот, тюремное ведомство продвигало по служебной лестнице именно таких держиморд.

К сожалению, как говорили американцы, – «nice guys finish last»^[442].

Во втором окне вальяжно расположилась негритянка «без возраста» по кличке Big Mama^[443]. Ленивая продавщица никуда не торопилась, любезно шутила с избранными чернокожими покупателями и время от времени шустренько и незаметно обсчитывала менее удачливую братву. Особенно – состоятельных итальяшек и русских.