Москва – Петушки. С комментариями Эдуарда Власова - Эдуард Власов

(«Кремлёв», 1890; строфа XVIII)

29.8 C. 68. …Господа Бога твоего не искушай! —

В Новом Завете: «Иисус сказал ему [дьяволу]: написано также: не искушай Господа Бога твоего» (Мф. 4: 7); «Иисус сказал ему в ответ: сказано: не искушай Господа Бога твоего» (Лк. 4: 12). В Ветхом Завете Моисей призывает израильтян: «Не искушайте Господа, Бога вашего, как вы искушали Его в Массе» (Втор. 6: 16), а также: «Прежде, нежели начнешь молиться, приготовь себя, и не будь как человек, искушающий Господа» (Сир. 18: 23); «И сказал Ахаз: не буду просить и не буду искушать Господа» (Ис. 7: 12).

29.9 C. 69. …я ему вот что тогда заорала: «Уходи от меня, душегуб, совсем уходи! Обойдусь! Месяцок поблядую и под поезд брошусь! А потом пойду в монастырь и схиму приму! Ты придешь прощенья ко мне просить, а я выйду во всем черном, обаятельная такая, и тебе всю морду исцарапаю, собственным своим кукишем! Уходи!!» —

Комплексная реминисценция на литературную классику: 1) «Анну Каренину» Толстого, в которой героиня изменяет мужу с молодым графом Вронским, то есть «блядует», а затем от отчаяния бросается под поезд; 2) «Дворянское гнездо» Тургенева, где героиня, Лиза Калитина, в финале после разрыва с Лаврецким уходит в монастырь, а затем – «обаятельная такая» – появляется перед Лаврецким:

«– Я… я хочу… – Лиза спрятала свое лицо на груди у Марфы Тимофеевны [своей тети]… – Я хочу идти в монастырь <…> Не удерживайте меня, не отговаривайте, помогите мне, не то я одна уйду…

<…>

– Да ведь ты не знаешь, голубушка ты моя <…> какова жизнь в монастырях! Ведь тебя, мою родную, маслищем конопляным зеленым кормить станут, бельице на тебя наденут толстое-претолстое <…> И кто ж это видывал, чтоб из-за эдакой из-за козьей бороды, прости господи, из-за мужчины в монастырь идти? Ну, коли тебе так тошно, съезди, помолись угоднику, молебен отслужи, да не надевай ты черного шлыка на свою голову, батюшка ты мой, матушка ты моя…

<…>

Лаврецкий прожил всю зиму в Москве, а весною следующего года дошла до него весть, что Лиза постриглась в Б……м монастыре, в одном из отдаленнейших краев России. <…> Говорят, Лаврецкий посетил тот отдаленный монастырь, куда скрылась Лиза, – увидел ее. Перебираясь с клироса на клирос, она прошла близко мимо него, прошла ровной, торопливо-смиренной походкой монахини – и не взглянула на него; только ресницы обращенного к нему глаза чуть-чуть дрогнули, только еще ниже наклонила она свое исхудалое лицо – и пальцы сжатых рук, перевитые четками, еще крепче прижались друг к другу. Что подумали, что почувствовали оба? Кто узнает? Кто скажет? Есть такие мгновения в жизни, такие чувства… На них можно только указать – и пройти мимо» («Дворянское гнездо», эпилог).

Возможна также реминисценция слов Хромоножки из Достоевского: «Ну, я так и предчувствовала, что они опять монастырь предложат! Эка невидаль мне ваш монастырь! Да и зачем я в него пойду, с чем теперь войду? Теперь уж одна-одинешенька! Поздно мне третью жизнь начинать» («Бесы», ч. 2, гл. 2); а также других неистовых и «блядующих» героинь Достоевского – Настасью Филипповну Барашкову: «Иль разгуляться с Рогожиным, иль завтра же в прачки пойти» («Идиот», ч. 1, гл. 15) и Грушеньку («Братья Карамазовы»). Логично вспомнить и шекспировскую Офелию, которую превратности любви и жестокая действительность также заставляют смотреть в сторону монастыря: «[Гамлет: ] Уйди в монастырь; к чему тебе плодить грешников?» («Гамлет», акт 3, сц. 1).

Ситуация «мать-одиночка бросается под поезд» встречается не только в русской прозе, но и в поэзии, например у Блока: