М7 - Мария Свешникова

Комары, павлиноглазки, летучие мыши, о которых судачили соседи, стрекотание и цокот с заднего двора не вызывали в Кати никаких переживаний и рефлексий ― она вообще уже ничего не боялась, крепко вцепилась во взбитую накрахмаленную подушку и училась беззвучно рыдать, не шмыгая носом.

Подушка пахла В. ― мужчиной, которого Кати будет искать в появляющихся в ее жизни случайных и незначительных, его будет пытаться сделать из всех, кто по молодости и неопытности влюбится в нее, запах этой подушки она будет искать в лифте и поездах, его голос будет выслушивать в каждой толпе и, засыпая, представлять, как В., похрапывая, мог бы лежать рядом. Она поместила его как фантасмагорию в цитадель памяти, положила образ в коробку от обуви, прикрыв фамильным кружевным платком, повесила в мыслях на распятие, назвала звезды и города в его часть, во снах решила бродить по запустелым переулкам и высматривать на табличках знакомые имена. Почему бы ей в ее же выдуманном мире не назвать в честь своего кумира пару улиц и не накропать каллиграфическим почерком на гранитном камне: «Здесь жил В.». Придумала, домыслила, сохранила образ любимого в сердце, увесила камнем, пошла ко дну, а все потому, что, увы, спасение себя от этого образа Кати оставила на потом...

Ну почему она не могла родиться на десять лет раньше и встретить его молодого и бедного?! Она бы полюбила его любого ― драного, пьяного, голодного, в армейской форме или спортивном костюме, стреляющим деньги по салтыковским ларькам.

В. лежал в плотно зашторенной гостевой комнате и в мыслях перебирал старые фотографии, перелистывал одну за другой, вспоминал свою семью. В. был из тех людей, кого сразу именовали циничным и малодушным: если пробивал чей-то судный час и тот покидал бренный мир, В. удалял телефонный номер, вычеркивал из ежедневника день рождения и начисто закрывал этого человека в мыслях. Как считал сам, давал умершим покой.

Когда-то В. был женат на стенографистке Оленьке, она работала в Басманном суде, ездила на электричке, любила играть в «Эрудит» и часто замирала возле часов Якова Брюса на Старой Басманной, в перерыве звонила домой, спрашивала, как сын Никита, как уроки сделал, сердилась, хмуря лоб, потом сразу потирала его и улыбалась своему страху морщин. В. часто просил Оленьку уволиться и родить дочь, та отнекивалась, отбрыкивалась: «С меня хватило одного декрета. Давай лучше на море!» О загранице речи тогда не шло, да и Оленька была условно выездная, сошлись на Батуми. В. выкупил им целое купе, посадил в поезд, расположил чемоданы на верхних полках, заставил проверить деньги, аптечку, поцеловать только Оленьку забыл. Проводник ходил и ругался, выгонял провожающих чуть ли не ссаными тряпками, а В. был уверен, что подъедет спустя неделю и все наверстает, а пока поработает вдали от детских криков, выпьет коньяка с братвой, в сауну наведается, Милене с Первого Просека позвонит, давно же не виделись. И поезд сошел с рельс... Жены и сына не стало.

В. пил почти год. Не водку, не пиво ― а просто все, что попадалось на глаза, захаживала Милена, приносила горячую еду, завернутую в детское одеяло, чтобы не остыла, рыдала, молилась, била кулаками по стене, просила одуматься. Когда в белой горячке В. начал выкидывать фотографии жены и сына, спрятала несколько под пальто и в нагрудный карман, вынесла тайком и зареклась отдать будущим детям В. Чтобы помнили.

Спустя год В. взял себя в руки и начал жить. Свыкся с одиночеством и не был готов брать за кого-то ответственность. Да, В. до сих пор винил себя, что не поехал с Оленькой и что в тайне мечтал отдохнуть от семьи, а еще неистово хотел свободы и в сауну. Ему же никакие Пифии не докладывали, что отдыхать от семьи придется всю дальнейшую жизнь, а та сауна сгорит через полгода.

* * *

Когда в жизни В. нарисовалась Кати, в нем вспыхнул отцовский инстинкт, замешанный с влечением ― странная и пугающая смесь. Просто тела, которыми В. баловал себя, позволяя похоти вырываться наружу, не шли в сравнение с Кати. Он захотел сохранить ее в своей жизни, может, до лучших времен, а может, для кого-то более стоящего.

Молодая, добрая, человечная, в меру простая и не по возрасту зрелая, такой он видел Кати, стараясь не заглядывать вглубь ее моментной меркантильности и жестокости.

Но, когда В. понял, что Кати исчезает из его жизни, как песок ускользает сквозь пальцы, и что, вместо того чтобы схватить ее и удержать, он спокойно смотрит ей вслед, отцовский инстинкт вдруг угас, и мужская жажда обладания взяла верх.

В. поднялся с кровати и зашел в гостевую комнату, Кати крепко спала, сжимая в руках подушку, и никак не отреагировала на его присутствие. В. осторожно присел на край кровати, провел пальцами по ее плечу с тонкой кожей, рассматривал, как венки проступают маленькой сеточкой, скинул с лица русые волосы, которые Кати разбросала по всем подушкам, потрогал чуть прохладные руки, лег рядом, приобнял ее, поцеловал в нос. Кати поморщилась, но так и не проснулась. В. пролежал рядом до семи часов утра, дождавшись, пока кровавые всполохи полностью прорисуют утреннее небо. И уснул рядом.

* * *

В. не слышал утренних распевов петухов и взятых ими бодрых октав, не разбудил его и грозный лай Гранта, пугавший всех без исключения проходящих мимо ограды соседей. А когда открыл глаза где-то возле полудня, Кати уже не было. Она исчезла. Съехала с его квартиры, оставив ключи консьержке, выключила телефон. Переоформила свою долю «Сатурна» на Ахмеда. И пропала.

В. искал ее год или даже больше, искал в Интернете, приезжал к ее старому дачному домику в поисках знакомого голоса. Обзванивал всех ее подруг, но те разводили руками и говорили, что сами давно ничего о Кати не слышали.

Спустя еще одну зиму он наткнулся в Интернете на ее страничку ― Кати была замужем. За молодым. Вечно неправа. И, как надеялся В., счастлива. Иногда он подглядывал за ней в Интернете, но что такое Интернет ― картинки, образы, все за стеклом, за туманом сплетен и тайн.

Кати осталась для него тайной. Хотя до той ночи, когда Кати исчезла, В. был уверен, что знает ее как свои пять пальцев.