Адаптация - Валерий Былинский

Что такое память? Почему что-то мы помним, а что-то нет? И почему переживаем, и радуемся, и плачем, когда видим картинки нашего прошлого? Какие внутренние кинопроекторы в нас включаются? Что было бы, если бы мы потеряли память, утратили бы эти кинопленки наших прошлых лет…

В кино, в настоящем кино, кадры которого есть неподдельное волшебство, а не кривляние за деньги взрослых людей, всегда есть что-то от человеческой памяти.

Память – пракинофильм.

И стирание, забывание памяти – вероятно, есть то же самое, что и выпадение из проката, забвение любимых когда-то кинофильмов, которые пылятся и тускнеют от времени на полках киноархивов.

Также, вероятно, пылятся где-то и наши забытые воспоминания.

Не могут же они исчезнуть насовсем, если были когда-то!

Каждый год в августе родители уезжали со мной и братом на нашем «Москвиче» в Геническ на Азовское море, где мы жили сначала в палатке на обрывистом глинистом берегу, а потом в пансионате на Арабатской стрелке. Мы ставили палатку, в которой днем было очень душно, ходили за два километра по степи к водокачке и набирали местную, пахнущую подземным газом воду, потом отстаивали ее в ведре и пили. Готовили еду на керосиновой печке. Кругом простиралась выжженная солнцем холмистая степь с высокой колючей травой, а впереди, под обрывом, было море. Нам было очень вкусно, радостно жить в этом месте. Мы спускались по тропе с терракотового глиняного обрыва, шли по песку и высохшим вынесенным волнами водорослями и ныряли в мелкое соленое Азовское море. Одноногий бахчевой объездчик дядя Коля привозил нашей семье на двуколке арбузы и дыни. Просто так привозил, бесплатно. Выпил однажды с нашим отцом самогонки и стал привозить. Мать говорила ему: «Да хватит, Коля, куда нам столько!» – а он вез и вез: «Пусть Сашка с Борькой кавуны едят!» Объездчик обычно появлялся в степи ближе к двум, трем часам иссушенного жарой дня, и мне, лежащему на обрыве в высокой траве, изображающему сражающегося с кем-то солдата, его появление – сначала точка на горизонте в солнечном мареве, а потом человеческая фигура на двуколке – представлялось чем-то запредельным, таинственным, как кажется чудесным детскому воображению существование волшебников, колдунов, Деда Мороза. Я жадно высматривал в степи появление одноногого объездчика, как моряк высматривает в море землю. Дядя Коля подъезжал, спрыгивал, хромая на своем костыле, с двуколки, выгружал маленькие желтые дыни-колхозницы и огромные полосатые арбузы, гладил меня сухой рукой по волосам (брат обычно избегал этих нежностей) и уходил, хромая протезом, поговорить с родителями. А мы ели арбузы и дыни, выедая в арбузах сочные и сладкие сердцевины. Потом, почти взрываясь, бежали к морю: жили, растворяясь в природе, и природа растворялась в нас.

В начале девяностых годов двадцатого века наш «Москвич-407», похожий на перевернутую зеленую ванну, исчез где-то в металлоломе перестройки. Отец пытался его продать, хотя бы на запчасти – но кому была нужна эта старая, больная, коммунистическая машина? По сравнению с новыми иностранными автомобилями, постепенно заполняющими нашу страну, «Москвич» был жалким, маленьким и каким-то постыдным.

– Откуда на Кубе взялся «Москвич»? – спросил я Педро.

Педро развел руками:

– Вероятно, привезли с первыми партиями ваших советских автомобилей. Этой бабушке лет пятьдесят, не меньше, – он похлопал «Москвич» по бамперу, – но работает, как юная чика!

– Что такое чика? – спросила Лиза.

– Стройная девчонка вроде тебя, – улыбнулся Педро, – которая все умеет и у которой все впереди.

Хосе перевел его слова. Педро открыл капот, стал что-то объяснять, показывая, какие детали двигателя заменены.

Но мне это было не важно. Я сел на водительское сиденье. Положил руки на тонкое колесо руля, похожее на пожелтевшую кость мамонта. Потрогал выступающую из рулевого цилиндра рукоятку коробки передач с круглым набалдашником на конце. Пять скоростей – первая, вторая, третья, четвертая и задняя. На панели управления – ребра радио, которое, если его включить, наверняка передаст сообщение о выводе на орбиту космического корабля с первым в мире человеком на борту. Задний привод. Мощность двигателя 45 лошадиных сил. Какая разница… Максимальная скорость – 105 км в час, но мы разгонялись не больше восьмидесяти… Обивка сидений из того же цветастого, похожего на плюш материала. Неужели это тот самый? Не может быть… Просто тогда делали все одинаково, в том числе и обивку для сидений. Но все же…

– Все же я советую вам, ребята, дождаться завтра мустанга, – сказал за спиной Хосе, – Педро признался, что на этой дряхлой чике год никто не ездил. Мало ли что случится в дороге.

– Мы поедем на этой машине, – сказал я.