Большая грудь, широкий зад - Мо Янь

Выставку наглядной агитации по классовой борьбе устроили в церкви. Длинная колонна учеников подтянулась ко входу, и тут вдруг, как по команде, все громко разревелись. От плача сотни детей — даланьская начальная школа к этому времени уже расширилась и стала основной для всею Гаоми, — казалось, разрыдалась сама улица. На каменных ступенях при входе в церковь стоял новый директор школы. С явно неместным произношением он громко увещевал:

— Дети, дети, успокойтесь, держите себя в руках! — Он вытер глаза серым носовым платком, потом звучно высморкался.

Дети умолкли, по одному зашли в церковь вслед за учителями и выстроились рядами у стены в специально очерченном мелом квадрате. Вся церковь была увешана картинками, нарисованными цветной тушью, с пояснительной надписью под каждой. Рядом, с указками в руках, стояли женщины-комментаторы.

Начала объяснения наша учительница музыки Цзи Цюнчжи. За избиение ученика она была сурово наказана, и её когда-то красивые большие глаза теперь безжизненно застыли на унылом, пожелтевшем лице. На возвышении, с которого прежде проповедовал пастор Мюррей, стоял недавно назначенный начальник района с «маузером» на бедре. Цзи Цюнчжи, указывая на рисунки, зачитывала подписи под ними, старательно выговаривая слова по-пекински.

На рисунках, висевших прямо перед учениками, была изображена природа дунбэйского Гаоми, а также историческая обстановка в обществе перед революцией и освобождением. Далее на картинке сплелись в клубок ядовитые змеи с раздвоенными красными языками. На голове у каждой было написано, кто она такая; на лбу одной из самых крупных красовалось имя отца Сыма Ку и Сыма Тина.

— «Жестоко угнетаемый ядовитыми змеями-кровососами, — бесстрастным голосом бегло читала Цзи Цюнчжи, — народ дунбэйского Гаоми прозябал в крайней нищете, жил хуже скота». — Она ткнула указкой в картинку, на которой была нарисована старуха с лицом как у верблюда, с дырявой корзинкой для подаяния и с посохом нищенки в руках. За её лохмотья цеплялась сморщенная, как обезьянка, девочка. Чёрными штрихами были обозначены падающие листья, тоже чёрные, что доказывало наличие пронизывающего холодного ветра. — «Многим беднякам пришлось покинуть свои дома и скитаться нищенствуя, а злые псы помещиков до крови кусали им ноги». — Указка Цзи Цюнчжи легко переместилась следующий рисунок: большие, чуть приоткрытые, чёрно-лаковые ворота с тремя золотыми иероглифами на табличке — Фушэнтан. Из ворот высовывается головка в шапочке с красной кисточкой — надо понимать, отродье тирана-помещика. Странное дело, этот помещичий сынок, розовощёкий и ясноглазый, вовсе не вызывал отвращения, наоборот, казался очень милым. А в ногу другого малыша вцепился здоровенный рыжий пёс.

Тут одна школьница начала всхлипывать. Этой, с позволения сказать, девочке из деревни Шакоуцзы было уже лет семнадцать-восемнадцать, а училась она во втором классе. Остальные с любопытством поглядывали на неё, пытаясь понять, чего это она расхныкалась. Один из учеников вскинул руку и, прервав Цзи Цюнчжи, выкрикнул лозунг. Та терпеливо ждала, не отрывая указки от рисунка. Тут же этот активист взвыл во всю глотку. Он якобы плакал, но в его покрасневших глазах не было ни слезинки. Я покосился на стоявших рядом учеников: рыдали все, и звуки эти становились всё громче, набегая волна за волной. Директор, стоявший на самом видном месте, одной рукой прикрывал лицо, а другой, сжатой в кулак, колотил себя в грудь. У стоявшего слева от меня конопатого Чжан Чжунгуана подбородок был мокрый от слюней, он тоже колотил себя в грудь обеими руками попеременно, от гнева или от горя — не знаю. Его семью зачислили в разряд крестьян-арендаторов, но до освобождения я часто видел этого «сына крестьянина-арендатора» на даланьском рынке, где он таскался за папашей, который зарабатывал на жизнь азартными играми. В руках у Чжунгуана обычно был кусок жареной свиной головы, завёрнутый в свежий лист лотоса, и он откусывал от него на ходу, отчего все щёки и даже лоб лоснились от жира. И вот из этого обожравшегося в своё время жирной свининкой разинутого рта текли слюни — от чувств. У пухлой девицы справа на обеих руках возле большого пальца было ещё по одному, нежно-жёлтому, как свежий бутон. Её звали, кажется, Ду Чжэнчжэн, но для нас она была Ду Люлю — Ду Шесть Шесть. Всхлипы, которые она исторгала, напоминали голубиное воркование. Крошечные пальчики, прижатые к лицу, подрагивали, как хвостики упитанных поросят, а меж ними сквозил лаково-чёрный, мрачный взгляд. Конечно, многие плакали искренне, и слёзы эти были для них так дороги, что их даже не вытирали. Мне, честно говоря, было не выдавить из себя ни слезинки, и я никак не мог взять в толк: неужели несколько грубо намалёванных картинок могут так разрывать душу? Но чтобы не слишком выделяться, я решил поступать как все. Ведь я заметил, что Ду Люлю мрачно зыркает на меня, и при этом знал, как глубоко она меня ненавидит. В классе мы сидим с ней рядом, и однажды во время вечерних занятий она тайком погладила меня по ноге этим своим лишним пальцем, а сама в это время продолжала бубнить урок. В нарушение всех правил дисциплины я тогда вскочил как ужаленный, получил от учительницы нагоняй и тут же всё выложил. Сомнения нет, поступил я глупо: разве следует мальчикам отвергать подобные поползновения со стороны девочек! А если не нравится, вовсе не обязательно рассказывать об этом всем. Разобрался я, что к чему, лишь через десятилетия и даже немного пожалел: и чего я тогда не… Но в тот день при виде извивающихся, как мясистые гусеницы, пальчиков я испытал лишь страх и отвращение. Когда я выдал её, она не знала, куда деваться от стыда. Хорошо, дело было вечером и в классе горели масляные лампы, они отбрасывали перед каждым большое, с арбуз, пятно желтоватого света. Опустив голову, она, запинаясь, проговорила под скабрёзное хихиканье сидевших сзади переростков:

— Я не специально, я хотела ластик у него взять…

На что я тут же выпалил, как последний болван:

— Нет, очень даже специально, она ещё меня щипнула.

— Замолчи, Шангуань Цзиньтун! — сурово одёрнула меня тогда Цзи Цюнчжи, которая кроме музыки учила нас ещё и родной речи.

С тех пор я стал заклятым врагом Ду Чжэнчжэн, и обнаружив однажды в своей сумке дохлого геккона, даже на минуту не усомнился, что это её рук дело. И если сегодня, в такой серьёзной обстановке, один я не буду размазывать по лицу ни соплей, ни слёз, всё может обернуться куда хуже. Задумай Ду Чжэнчжэн поквитаться со мной… последствиях страшно было даже подумать. Поэтому я закрыл лицо руками и, приоткрыв рот, стал издавать нечто вроде всхлипываний. Рыданий, при всех стараниях, у меня не получалось.