Дар дождя - Тан Тван Энг

Я посмотрел на часы. Был полдень, хотелось есть. Я уже собирался открыть фляжку с водой, но тут на крутом подъеме завыли двигатели.

Саотомэ позаботился, чтобы у партизан не осталось сомнений в его важности, потому что машину украшали два флажка – свидетельство статуса пассажиров. Когда машина притормозила на перекрестке, я подал Йонгу Квану сигнал, и мы встали из канавы, наставив на нее дула, и окружили ее.

Саотомэ открыл дверцу и вышел, очень элегантный в парадной форме. К его бедру прильнул меч, а сапоги были начищены до блеска. Увидев меня, он удивился:

– Надо же, юный Филип! Не ожидал тебя здесь встретить.

Зная о приближавшемся подкреплении, он не волновался. В этот миг раздались выстрелы, и мы оглянулись на дорогу. Практически сразу же показался первый из партизан-китайцев, потрясая в воздухе кулаком. Саотомэ понял, что произошло, и его рука потянулась к мечу. Кон нацелил на него дуло винтовки и сказал по-японски: «Не двигаться».

– Белый Тигр! Посмотри, что я тебе приготовил.

– Пожалуйста, выходите, Танака-сэнсэй, – сказал Кон.

Дверца с противоположной стороны открылась, и я увидел выбритую голову Танаки-сана. Я не стал ему кланяться, как и Кон.

Нас остановил неожиданный гул ехавших в гору грузовиков.

– Еще машины? – спросил Кон.

Саотомэ улыбнулся. И тут дорога наполнилась японскими солдатами, во главе их я увидел Горо. Тот бросился прямо ко мне. Саотомэ предугадал наш план.

Я выстрелил в Горо, но промахнулся. Саотомэ снова потянулся за мечом, но я пнул его в голень. Он пошатнулся, сделав шаг назад, и я воспользовался этой возможностью, чтобы вытащить его меч. Повернувшись, я оказался лицом к лицу с Горо. Йонг Кван пристрелил троих солдат, и китайские партизаны, услышав выстрелы, выбежали у нас из-за спин. Все принялись стрелять. Кон встал рядом и сказал:

– Отведи Саотомэ и Танаку-сэнсэя обратно в лагерь. Живее!

Я наставил кончик меча Саотомэ на его горло.

– Пойдем.

Танака уже карабкался по насыпи в джунгли. Я подтолкнул Саотомэ в ту же сторону, и мы заспотыкались по скользким зарослям. Я ослабил захват меча, и Саотомэ выбил его у меня из рук. Расстегнув пуговицу кобуры, он поднял пистолет, но в этот миг Танака ущипнул нерв у него на шее. Глаза у Саотомэ закатились, веки опустились, и он потерял сознание. Я поднял меч и попытался определить, в какую сторону идти. Подняв Саотомэ, мы направились в джунгли. Выстрелы позади нас становились все тише, и вдруг наступила полная тишина, потому что обезьян и птиц распугал шум.

– Ты знаешь, в каком направлении нам двигаться? – спросил Танака.

– Понятия не имею, – ответил я, пытаясь найти ориентиры, которые я запомнил.

Кон дотронулся до меня сзади, и я подпрыгнул.

– Я ранил того офицера, но нам надо поторопиться. Подъезжает еще больше солдат.

– Его зовут Горо, и он меня знает.

– Тогда тебе нельзя возвращаться на Пенанг.

– Я должен. Отец остался там совсем один.

Двое партизан погибли, но Йонг Кван широко улыбался. Захват Саотомэ добавил ему огромное количество лица. Мы вошли в лагерь, и все бросились прятаться, по опыту зная, что скоро японские войска станут прочесывать местность.

– Это место они не найдут, – уверил меня Кон.

– А что с тем шпионом, крестьянином с рисовой плантации?

– Он мертв. Йонг Кван убил его перед нашим уходом.

Саотомэ пришел в себя, и Йонг Кван ударил его по лицу. Он покачнулся на стуле, не имея возможности стереть боль со щеки связанными руками. Оглянувшись по сторонам, он увидел меня.

– Похоже, Горо-сана среди нас нет. Если он не погиб, твое положение становится очень шатким.

Я не стал отвечать и подошел ко входу в пещеру.

– Где Танака-сан? – спросил я Кона.

Тот обвел нас взглядом и сказал:

– Пойдем со мной.

Я последовал за ним на просеку, где стояла маленькая, вся в заплатах, палатка. Кон махнул часовому, откинул полог и нырнул внутрь. Танака, как и Саотомэ, был привязан к стулу, грубо сколоченному из нескольких досок.

– Сэнсэй, – позвал Кон.

– Танака-сан, – присоединился я к приветствию.

Мы развязали ему руки, и он с благодарностью принялся их разминать. В отличие от Эндо-сана, за прошедшие годы он внешне почти не изменился. Мне хотелось узнать, что с ним случилось, потому что с нашего расставания ничего о нем не слышал.

– Так вы уехали тогда в Горы Черных Ручьев, как собирались?

Он кивнул:

– Да, уехал в горы и остановился у монахов. Я бы никогда не спустился оттуда, пока все это безумие не закончится. Но Саотомэ-сан меня нашел. Не знаю, как ему это удалось.

– Это моя вина. Я рассказал Эндо-сану, куда вы уехали.

– Неважно.

– Но Эндо-сан хотел, чтобы я предупредил Кона и спас вас. Я не понимаю…

На миг лицо Танаки осветилось позабытой радостью, и я понял, что ему вспомнилась молодость, проведенная с Эндо-саном.

– После стольких лет тебе уже пора знать своего сэнсэя.

– Он связан долгом своего положения, – сказал я, обдумывая сказанное Танакой. – Но долг дружбы и принципы его учителя тянут его в другую сторону.

– И вот через тебя он нашел способ привести свои жизненные противоречия в согласие. Когда снова его увидишь, скажи ему, что я по нему скучал. Скучал по нашим вечерам за выпивкой и беседой. Когда война закончится, – тут на его лице появилось тоска, – когда война закончится, нам всем нужно будет собраться снова и пить и беседовать, как будто мы снова стали молоды.

– Я передам ему, Танака-сан.

Он улыбнулся Кону стариковской улыбкой.

– А у тебя как дела? Вижу, ты сделал то, что собирался. Хорошо. От лица моего народа я приношу вам извинения за те ужасные вещи, которые здесь творились. – Он с трудом поклонился.

– Сэнсэй, прошу вас, – страдальчески произнес Кон.

Танака вздохнул и спросил:

– Что со мной сейчас будет?

– Я поговорю с начальником лагеря, и вас отпустят.

Танака печально посмотрел на Кона.

– Не будь так уверен. В такие времена, как сейчас, все желают нам смерти.

– Даю слово, что вытащу вас отсюда, – сказал Кон.

Мне было интересно, что он задумал. Потому что, сколько я его знал, он никогда не разбрасывался обещаниями.

Тем же вечером, когда над нами уже час кружили японские самолеты-корректировщики, между Коном и Йонгом Кваном разгорелся спор. В тот вечер решил начаться сезон муссонов, и пошел дождь, сначала накрапывая, а потом все сильнее и сильнее, пока не повис в темноте непроглядной пеленой. Сквозь буйство стихии до нас долетали их голоса. Партизаны смущенно поглядывали друг на друга, и я вспомнил малайскую поговорку, которой меня научил отец: «Когда в джунглях дерутся слоны, страдает оленек».