Путь длиной в сто шагов - Ричард Ч. Мораис

Отец был одержим идеей организации нового бизнеса. Он хватался то за один проект, то за другой только для того, чтобы через несколько недель переключиться на очередную глупость, обратившую на себя его внимание. Он воображал себя импортером-экспортером хлопушек и мелких сувениров; затем – оптовиком, торгующим медной посудой из Уттар-Прадеша; а после еще и поставщиком замороженного бхелпури в сеть супермаркетов «Сейнсбери».

Последняя мозговая атака в этом направлении была осуществлена им во время принятия ванны. Он сидел с тетиной душевой шапочкой на голове; его торс, как косматый айсберг, возвышался над молочно-белой водой. Под рукой у него стояла чашка его любимого чая масала, а по лицу градом лил пот.

– Надо изучить обстановку, Гассан. Все изучить.

Я сидел на корзине для грязного белья и смотрел, как отец энергично трет мочалкой ноги.

– Что изучить, папа?

– Как это что? Каким бы новым бизнесом заняться… Мехтаб! Иди сюда. Иди. Спину!

Из спальни пришла Мехтаб и покорно села на край ванны. Папа наклонился вперед и посмотрел через плечо.

– Слева, – сказал он. – Под лопаткой. Нет. Нет. Да. Этот.

С ранней юности папа страдал уродливой сыпью из черных точек, прыщей и чирьев по всей своей волосатой спине, и пока мама была жива, выдавливать самых опасных злоумышленников приходилось ей.

– Дави! – орал папа на Мехтаб. – Дави!

Папа скривил лицо, Мехтаб сильно сжала чирей между своими покрытыми лаком ногтями, и оба они хмыкнули от удивления, когда чирей вдруг лопнул.

Папа вывернул голову, чтобы посмотреть на салфетку, которую показала ему Мехтаб.

– Много вышло, да?

– Так что за бизнес, папа?

– Соусы. Острые соусы.

С того дня только и разговоров было, что о мадрасских соусах.

– Вот как это делается, Гассан, – объяснял мне папа, перекрикивая шум автомобилей на Бродвей Хай-стрит. – Прежде чем открыть свое дело, всегда надо для начала изучить конкурентов. Понял? Надо изучить рынок.

Супермаркет «Шахи» был князем всех магазинов Саутхолла. Он принадлежал богатой индуистской семье из Восточной Африки и занимал весь первый этаж высокого офисного здания семидесятых годов в конце Бродвей Хай-стрит. Иногда магазин спускался на пол-этажа вниз, в подвал, где были выставлены замороженный горошек с мятой и чапати, а иногда поднимался на несколько ступенек туда, где на прочной платформе лежали одни только пятикилограммовые мешки с басмати.

Каждый дюйм магазина был занят тянувшимися от пола до потолка стеллажами с жестянками, мешками и коробками со всякой всячиной. Именно здесь оторванные от родины индийцы вроде нас покупали знакомую, пахнувшую домом еду. Мешки лимских бобов и бутылки «Тамс-ап»[8], банки с кокосовыми сливками и гранатовым сиропом и яркие пакетики сандаловых благовоний для «удовольствий и молитв».

– А это что? – спросил папа, указывая на какую-то банку.

– Мадрасская паста карри от Патака, сэр.

– А это?

– Маринованные чили и лаймы от Раджа, сэр.

Папа шел так вдоль всего стеллажа, то и дело прочищая забитый нос и продолжая терзать несчастного продавца.

– А это Шарди, да?

– Нет, сэр, это – Шервуд. И это не маринад, это паста карри для балти.

– Правда? Откройте, я хочу попробовать.

Продавец поискал глазами управляющего, но тот – сикх – был у входа в магазин и сторожил обтянутые пленкой штабеля розовой туалетной бумаги. Прийти продавцу на выручку было некому, и, прежде чем заговорить снова, он предусмотрительно встал так, чтобы его отделяли от нас ящики с помятыми жестянками турецкого гороха.

– Простите, сэр, – сказал он вежливо, – у нас пробовать нельзя. Вы должны купить банку целиком.

– Я хочу хорошую обслугу, – говорил папа дяде Сэми.

Азиза взглянула на меня и сделала знак, что мы можем улизнуть через заднюю дверь покурить.

– Не этих дурачков из Восточной Африки, – продолжал папа, тыча дяде Сэми в локоть так, что бедняга вынужден был оторваться от газеты. – Господи, у того тупицы в «Шахи» в носу кость была вставлена.

– Да-да, отлично, – сказал дядя Сэми. – «Ливерпуль» ведет в счете, два – один.

Однако папа, как фокстерьер, учуявший крысу, не отставал. Поиски «хорошей обслуги» стали предлогом для похода в таинственное место, о котором папа столько слышал, – в продуктовый зал универмага «Харродс». Это было запоминающееся событие. Вся семья выбралась в Уэст-Энд. Суета Найтс-бриджа тут же приятно согрела нас, напоминая о Бомбее с его вечно гудевшими машинами. Несколько минут мы в благоговении стояли перед зданием из красного камня, глазея с открытым ртом на украшавшие его стену таблички, свидетельствующие о том, что здешние магазины являются поставщиками королевского двора.

– Солидно, – с благоговением сказал папа. – Это значит, что тут королевская семья покупает себе карри.

Затем мы вошли внутрь и двинулись через отделы с кожаными сумками и фарфором, мимо сфинксов из папье-маше – и все это время шли с запрокинутыми головами, дивясь на покрытый позолотой потолок, украшенный звездами.

Продуктовый зал благоухал жарящимися цесарками и кислым запахом маринованных овощей. Под потолком, которого не постеснялась бы и мечеть, мы обнаружили торговый зал размером с футбольное поле, весь отведенный под продукты, шумный, полный суетящихся покупателей. Вокруг были расставлены викторианские нимфы в раковинах, керамические вепри, лиловый мозаичный павлин. Рядом с подвешенными пластмассовыми кусками мяса располагался устричный бар, и все помещение было заставлено бесконечной на первый взгляд чередой прилавков из мрамора и стекла. Один из прилавков, как я припоминаю, целиком был отведен под разнообразные сорта бекона.

– Смотрите, – завопил папа со смесью восторга и отвращения при виде расставленных за стеклом лотков со свининой, – мясо свиньи! Да… А тут – смотрите!

Папа громогласно расхохотался при мысли о глупости англичан: на прилавке в красивом порядке была разложена ослепительная морковь, каждая морковина с добрым ярдом ярко-зеленой ботвы.

– Смотрите. Четыре морковки, фунт тридцать девять пенсов за пучок. Ха-ха! Платишь за ботву и вместе с ней все ешь, как кролик.

По мере того как мы переходили из одного зала в другой под сенью викторианских люстр, рассматривая фрукты и овощи из самых разных уголков света, о которых мы даже не слыхивали, папа хохотал все реже. Я помню, какое растерянное выражение приняло его лицо, когда он постукивал пальцем по стеклу, за которым лежали тридцать семь сортов козьего сыра, каждый под своим экзотическим названием вроде «Пулиньи-Сен-Пьер» и «Сен-Мор-де-Турен».