Путь длиной в сто шагов - Ричард Ч. Мораис

Наш переезд из Бомбея в Лондон напомнил мне процесс ловли осьминогов в суровых атлантических водах, который можно наблюдать в португальских деревнях. Молодые рыбаки привязывают куски трескового мяса к большим тройным крюкам, закрепленным на десятифутовых бамбуковых шестах; во время отлива, выбирая наиболее каменистые участки берега, они пихают тресковое мясо под камни, наполовину погруженные в воду и обычно недоступные во время прилива. Из-под камня к ним внезапно бросается осьминог, впивается в треску, и начинается эпическая битва. Рыбаки, покрякивая, пытаются вытащить осьминога с помощью крюка на скалы. Более чем в половине случаев рыбак проигрывает эту битву и получает в награду только порцию чернил. Если же рыбаку удается преуспеть, ошеломленный осьминог плюхается на обнаженную отливом скалу. Рыбак бросается к нему, хватается за боковое отверстие головы, похожее на жаберное, и выворачивает всю голову осьминога наизнанку так, что внутренние органы животного оказываются на воздухе. Смерть наступает довольно быстро.

Именно так я чувствовал себя в Англии: выволоченным из уютного укрытия под нашей скалой, с головой, вывернутой наизнанку. Два года, проведенные нами в Лондоне, были необходимы; они дали нам время, которое было нужно, чтобы как следует смириться с утратой мамы и дома на Нипиан-Cи-роуд и продолжать жить. Мехтаб совершенно верно назвала эти годы «трауром». А Саутхолл – не Индия, но и не совсем Европа – был идеальным для нас аквариумом, в котором мы могли приспособиться к новым условиям. Так уж устроен человек – обращая взгляд в прошлое, он склонен воспринимать события не так, как воспринимал их тогда. В те дни мне казалось, что мы попали в ад. Мы чувствовали себя совершенно потерянными. Может быть, даже отчасти лишившимися рассудка.

* * *

В аэропорту Хитроу нас встретил дядя Сэми, младший брат моей матери. Я сидел на заднем сиденье его минивэна, стиснутый между тетей и своей новообретенной кузиной Азизой. Эта лондонская кузина была моих лет, но она не смотрела на меня, не говорила со мной, только нацепила наушники от плеера, включила какую-то танцевальную музыку и принялась отбивать такт по бедру, глядя в окно.

– Саутхолл – отличный район! – кричал дядя Сэми с водительского места. – Все индийские магазины прямо под боком. Лучшие восточные магазины во всей Англии. Я нашел вам дом, в двух шагах от нас. Очень большой, шесть комнат. Надо подремонтировать кое-что. Но не волнуйтесь, хозяин сказал, что все будет тип-топ.

Азиза была так не похожа на девчонок, которых я знал в Бомбее. В ней совсем не было жеманства или кокетства, и я то и дело украдкой поглядывал на нее. Под кожаной курткой у Азизы был смелый наряд – рваное кружево и черная синтетика в обтяжку. А еще от нее исходил особый жар, призыв самки в брачный сезон, сильнодействующая смесь запаха молодого тела и масла пачули. Мы все вздрагивали каждый раз, когда ей случалось со звуком пистолетного выстрела лопнуть только что надутый пузырь жевательной резинки.

– Только два квартала – и на месте, – сказал дядя Сэми, когда мы в очередной раз со скрежетом повернули на круговом перекрестке на Хейс-роуд.

Машину чуть занесло на долгом повороте, горячее колено моей кузины прижалось к моему бедру, и тут же мне в штаны словно засунули крикетную биту. Зоркий глаз моей тети, казалось, прочел мои мысли; лицо у нее скривилось, как будто она набрала полный рот лимонов. Она наклонилась ко мне.

– Лучше бы Сэми оставался в Индии, – прошипела она мне на ухо, брызгая слюной. – Эта девчонка… такая молодая, а уже потаскуха.

– Тише, тетя.

– А ты меня не затыкай! Держись от нее подальше. Слышишь? От нее будут одни неприятности.

Саутхолл был неофициальной столицей индийской, пакистанской и бангладешской диаспор Британии, расположенной на равнине в не слишком приятном месте рядом с аэропортом Хитроу. Его главная улица – Бродвей Хай-стрит – представляла собой блистающую череду бомбейских ювелирных магазинов, мелкооптовых калькуттских магазинов и заведений, где подавали балти[7]. Все эти привычные картины и звуки под серым небом Англии сбивали с толку. Жилые улицы вокруг были беспорядочно застроены лепившимися друг к другу одноквартирными домами, и по грязным простыням, вывешенным из подтекавших окон, всегда можно было понять, кто из жителей позже других прибыл из родной Индии. По ночам тусклые шары саутхоллских уличных фонарей зловеще мерцали в вечернем тумане, наполнявшем округу извечной сыростью болот вокруг аэропорта Хитроу и пропитанном запахом карри и дизельного топлива.

Ко времени нашего приезда честолюбивые эмигранты во втором поколении уже начали перепланировать и облагораживать некоторые улицы Саут-холла. Папа называл этих людей «англопавлинами»; их перестроенные дома с белой штукатуркой выглядели так, будто выросли на стероидах: они далеко уходили вглубь и лезли вперед, украшенные окнами в псевдотюдоровском стиле, спутниковыми антеннами и стеклянными оранжереями. Изогнутые подъездные аллеи перед ними всегда украшал подержанный «ягуар» или «рейнджровер».

Мамины родственники жили в Саутхолле уже тридцать лет. Они сняли для нас большой оштукатуренный дом, всего через две улицы от Бродвей Хай-стрит. Этот дом принадлежал пакистанскому генералу и был его запасным убежищем, которое отсутствовавший хозяин сдавал в ожидании того дня, когда ему, возможно, придется в спешке бежать из страны. Этот дом, который мы сразу же прозвали «генеральской дырой», отчаянно хотел быть похожим на более роскошные дома «англопавлинов», но у него это плохо получалось. Он был приземист и уродлив, с узким фасадом и в глубину почти на целый квартал уходил к маленькому садику, где стояли ржавая жаровня для шашлыков и сломанный забор, огораживавший участок. Перед домом на повороте улицы рос чахлый каштан. В самом доме, притаившемся в тени местной водонапорной башни, всегда было полутемно и мрачно, а пол в комнатах был покрыт грязным линолеумом и вытертыми половиками. Разрозненные предметы хромированной мебели со стеклом и шаткие торшеры не очень-то украшали помещение.

Настоящим домом для нас он так никогда и не стал, и у меня до сих пор он ассоциируется с тем постоянным шумом, который слышишь в тюрьме: брякающие радиаторы, пугающий грохот труб, раздававшийся всякий раз, когда кто-нибудь включал воду, постоянный скрип досок пола и скрежет стеклянных панелей о металл. И каждая комната была насквозь пропитана промозглой сыростью.