Резиновый бэби - Жужа Д.

– Мениа савут Тук! – Она старалась кричать туда, где на домофоне были дырочки кружком. Потом переложила тяжелую сумку из одной руки в другую.

Пожужжал механизм, и дверь открылась.

Тук сняла обувь и поставила аккуратно за сапогами хозяйки. Яркие, с золотой пряжкой на подъеме, они были в два раза больше ее серых полуботинок. Тук вздохнула и пошла по лестнице наверх.

Хозяйка стояла на пороге гостиной в халате, босиком, с припухшими глазами, шелковой маской на лбу и бутылкой «Перье» в руке.

– Слушай, нужно говорить: это я – Тук... А как тебя зовут, я знаю.

– Очен короша. Спасиба.

– А то два года – меня зовут Тук... Меня зовут Тук... Будто либо у меня провалы в памяти... Либо каждый день – один и тот же день...

– Спасиба.

– И не опаздывай, пожалуйста.

– Очен кораша!

Хозяйка закатила глаза и ушла в ванную комнату.

Тук достала перчатки, ведро с чистящими средствами и выставила его в коридор. Потом вытащила из кладовки пылесос и залила воду в специальную емкость. Вздохнула. Нет, хозяйке она не завидовала, она бы так не могла и не хотела.

Поздно вставать с недовольным лицом, потом часа два-три приводить себя в порядок, переодеваться, красить лицо добрых сорок минут, никогда ничего не есть, постоянно взвешиваться, говорить по телефону и иногда плакать, давя в пепельнице очередную сигарету. Нет, это не для нее.

Она не понимала и половины того, о чем говорила хозяйка, и музыка, которая все время звучала в этом доме, кроме тоски, у нее ничего не вызывала.

Нет, хотелось ей совсем другого.

Она увидела их в Кенсингтонском саду. Около месяца назад. Догнала, когда бежала с автобусной остановки. Потом плелась за ними и наблюдала. Мужчина и женщина. Лет, наверное, по тридцать. В черной униформе лондонской полиции, они не торопясь шли по парку – видимо, следили за порядком. Чтобы владельцы собак водили своих любимцев на поводке, убирали за ними, а велосипедисты ездили только по дорожкам, специально для этого предназначенным, и вообще, чтобы никто никому не мешал и не нарушал всеобщего покоя.

Вот тогда Тук поняла, как бы она хотела жить.

Женщина была очень смешливой. Мужчина все время ей что-то негромко говорил, а она, останавливаясь, кусала травинку, глаза у нее постепенно расширялись, и она взрывалась хохотом, показывая десны, наклоняясь вниз и разгибаясь наверх.

Сегодня, например, они шли как-то особенно медленно, то и дело останавливались. Было чудесное утро, на теневой стороне газона чуть серебрилась инеем трава, и молодые лебеди в пруду ощипывали свои серые детские перья, меняя их на белые.

Черная форма, белые шашечки на тулье, тяжелые добротные ботинки на толстой подошве, безукоризненно вычищенные, – Тук нравилось все. Она даже поняла сегодня одну из его шуток: он сказал, что собаки не могут смотреть вверх. А женщина все хохотала и махала на него рукой.

Тук бы тоже хотела так ходить по парку, по дорожкам, между огромными каштанами, смотреть на первые лиловые крокусы в траве у самого дворца и мелкие белые маргаритки. Чтобы рядом с ней шел такой же говорливый мужчина, и она смеялась его шуткам, и все бы расступались перед ними с почтением и даже чуть со страхом... А по вечерам она бы гладила свою форменную юбку и стирала белую рубашку. Отрастила бы, наконец, волосы и забирала бы в тугой пучок, под черную шляпку с такой замечательной кокардой. Ей бы так же махали водитель маленькой очистительной машины, и грузчики, что собирают черные пакеты из мусорных баков, и совсем юные ребята на поливалке, в кепках и зеленых куртках. Она бы знала по именам всех садовников и дворников и тех двоих, что чистят пруд от мусора и водорослей два раза в год. И даже мужчины, что не так давно мыли памятник Виктории, тоже бы кивали ей со своих лестниц, и она бы кивала им в ответ.

Она бы даже поменяла свою походку, ходила бы медленно и степенно.

Тук вздохнула опять и наконец включила пылесос. Он заревел, а она, переступая автоматически, возила его туда-сюда по толстому ковру, раздвигая легкую мебель и залезая под тяжелую.