Архитектор и монах - Денис Драгунский

— Что — но? — пожал плечами Леон.

— Но трагедия одного человека не должна стать трагедией всего народа, — сказал я. — А трагедия народа — трагедией всего человечества.

— То есть во имя счастья человечества можно уничтожить целый народ? — снова очень громко спросил Дофин.

Леон откашлялся:

— У нас новый участник? — и повернулся к нему.

Дело в том, что Леона не было на заседании, когда я первый раз привел Дофина на кружок. Ага! Значит, это было во второй раз. Леон вообще-то редко пропускал занятия. Чтобы два раза подряд — такого быть не могло.

— Да, — сказал я. — Рекомендую: молодой австрийский социалист. Партийная кличка Дофин.

— В розыске? Под надзором полиции? Или убежал из тюрьмы? — отчасти уважительно спросил Леон. Кажется, он даже привстал.

— Нет! — засмеялся Дофин, встал и приблизился к нему. — Нет, что вы! Дофин — это просто прозвище. Школьное имя. Дельфин — Дофин. Меня зовут Адольф Гитлер, очень приятно.

— Леон Троцкий, — сказал Леон и протянул ему руку.

— Вы и есть тот самый Троцкий? — Дофин ответил ему горячим рукопожатием.

— Тот самый? — нахмурился Леон.

— Да, мне говорили о вас… много… что вы, ну, вообще вождь.

— Пустое! — Леон выдернул руку, которую Дофин продолжал трясти; но было видно, что ему это нравится. — Пустое, мы все тут просто товарищи… Значит, Адольф Гитлер? Значит, вы не подпольщик, и это, в сущности, неплохо. А раз вы не подпольщик, то позвольте поинтересоваться: чем вы занимаетесь? Так сказать, в свободное от социализма время? — и сам засмеялся собственной шутке.

— Я учусь на художника.

— Что ж. Это неплохо. И как, успешно?

— Не очень.

— Отчего же?

— Мне не даются люди. У меня хорошо получаются улицы, дома, вообще пейзажи. Особенно городские. А люди — плохо.

Мне не понравилось, что Леон его так подробно расспрашивает, а он так простодушно отвечает.

— Значит, надо учиться на архитектора! — Леон поднял палец. — Только и всего. К своим дарованиям надо относиться рационально.

— Вы думаете, я не смогу стать революционером? — спросил Дофин.

Все замолчали, глядя на него.

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Думаете, не смогу? — спросил он еще раз.

— Не знаю, — сказал я, чтобы прекратить молчание.

— И я не знаю, — неожиданно согласился со мной Леон. Он вообще-то не очень меня любил и поэтому редко вступал со мной в разговор и еще реже соглашался. Он предпочитал делать вид, что меня нет в комнате. Ограничивался общим поклоном. Но тут вдруг внимательно на меня посмотрел и повторил:

— Да, и я тоже не знаю. Больше того. Я и про себя не могу точно сказать. И про всех нас, даже про таких закаленных бойцов, как товарищ Сталин. Настоящая революция начинается после захвата власти. Захватить власть и даже удержать власть на первые три месяца — это не революция, а всего лишь переворот. Настоящая революция — это все разрушить и потом построить заново. Все государство. Всю хозяйственную жизнь. Все общество. Всю культуру. Это потребует громадных сил и громадных жертв. И вот тут все эти разговоры о слезинке ребенка… Могут оказаться смешными и жалкими.

— О чем? — переспросил Дофин. — О слезинке?

— Это Достоевский, — сказал Леон.

— Да, да, — сказал Дофин. — Да, конечно. Я читал.

Ада Шумпетер и Леонтина Ковальская захохотали.

Дофин повернулся к ним:

— А?

— Конечно, читал! — наперебой голосили они. — О, да! Как же не читать? Теодор Михаэль Достоевский, польский граф! Любимый писатель Жан-Жака Руссо! Любовник мадам де Сталь! Воспитатель детей королевы Виктории!

— Я читал Достоевского! — выкрикнул Дофин. — Зачем вы насмехаетесь? Он русский писатель! Я читал. Раскольников. Братья Карамазовы. И я помню про слезинку! «Весь построенный по науке мир не стоит слез ребенка, который сидит, наказанный, в темном карцере, бьет себя кулачками в грудь и умоляет доброго бога». Это гениально!

Все замолчали.

— Н-да, — сказал Леон. — Отдаю дань вашей искренности.

Дофин сел, шмыгая носом. Кажется, он на самом деле был взволнован.

— Вот именно, — сказал я. — Наверное, ты в самом деле искренен. Сейчас искренен, сию минуту, когда это говоришь. Но ты сам не даешь себе отчет в своих устремлениях. Я это по тебе вижу. Тебе снятся горы трупов.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу, — сказал я. — По глазам.

— Нет! Это тебе снятся горы трупов! — огрызнулся он.

— Хватит, — сказал Леон. — Перестаньте. Нам всем снятся горы трупов, и это, увы, естественно. Иначе мы… иначе мы пили бы чай в кругу семьи. А не готовили бы революцию!

Красиво.

Когда мы расходились, Леон задержался у книжных полок. Дофин терся около него. Обратился к нему — я не слышал, потому что ждал его в коридоре. Они о чем-то говорили.

На обратном пути он сказал, что Леон обещал попросить Клопфера, чтобы Клопфер попросил своего старого товарища и чуть ли не дальнего родственника, ректора Архитектурной школы в Мюнхене…

Понятно, в общем.