Мы над собой не властны - Мэтью Томас

Коннелл мчался сломя голову, но когда выскочил на платформу вокзала Гранд-Сентрал, последний поезд, в час тридцать, уже отошел. Коннелл со вздохом пнул железную урну для газет. Он уже знал — если, живя в пригороде, опоздать на последний поезд, попадаешь в совсем иной, ночной мир. Придется теперь где-то пересидеть до пяти тридцати.

Он решил не звонить домой, хотя мама велела обязательно предупредить, если не приедет ночевать, — стыдно было признаваться, что пропустил поезд. Коннелл уехал сегодня рано утром и за весь день ни разу не давал о себе знать. У мамы сейчас и так забот хватало, чтобы еще и его контролировать. Лишь бы только он не влипал в неприятности — и Коннелл старался оправдывать доверие. Иногда, пройдясь в половине третьего ночи по пустым улицам от станции, он слышал, как мама тихонько окликает его из своей комнаты, хотя в последнее время она чаще уже спала. Сегодня придется рискнуть, — может, он успеет вернуться, пока она еще не проснулась. Коннелл старался избегать конфликтов — так проще.

Он перешел через Сорок вторую и на метро поехал до станции «Западная Четвертая улица». Девчонка, с которой они недолгое время встречались, рассказывала, что однажды практически всю ночь провела в джаз-клубе под названием «Смоллз». Туда и несовершеннолетних пускают, если только не порываешься заказывать алкогольные напитки. Коннелл ничего не знал о джазе, но так все-таки лучше, чем торчать в какой-нибудь закусочной, где тебя того гляди погонят из-за столика.

За вход пришлось заплатить. Народу было не так чтобы битком. Коннелл сел за пустой столик у самой рампы и заказал кока-колу. Негромко играла труба под сопровождение ударных, клавиш и сакса.

Лица в толпе улыбались приветливо. Официантка вроде не рассердилась, что он взял так мало. Соло на трубе закончилось, и по залу пробежал легкий плеск аплодисментов — словно летний дождь барабанит по кондиционеру.

Среди посетителей мог оказаться кто угодно. Коннелл вообразил, что сюда приходят важные люди — те, от кого многое зависит. Им, наверное, приятно видеть в своей среде молодого человека. Они считают его серьезным и светским. Он постарался сделать умное лицо и, совсем не понимая музыки, скроил восхищенную гримасу ценителя, наслаждающегося удачно взятой нотой.

Ближе к концу выступления толпа поредела, и музыканты заметно расслабились. Они кивали кому-то из публики, кое с кем даже обменивались репликами. Перерывы между номерами стали дольше. Чувствовалось, что сейчас будут играть совсем другой джаз, требующий неспешной подготовки.

Ближе к четырем часам на банкетках позади Коннелла стала рассаживаться публика. На сцену вышли новые музыканты. Официантка несколько раз подливала колу в стакан. Казалось, ночь полна возможностей. Время — его союзник; он может стать кем только пожелает.

Дом и спящие родители остались где-то далеко, на другом конце света. Коннелл мысленно присоединился к обществу деятельных людей, умеющих ценить жизнь во всей ее полноте. Вот с кого надо брать пример!

В пять официантка начала расставлять на длинном столе у входа подносы с закусками. Два-три человека направились в ту сторону.

— Это нам? — спросил он официантку.

— Всем желающим.

С ума сойти! Мало того что ему разрешили провести здесь всю ночь, так еще и завтраком накормят. Еда была не особо роскошная, но от неожиданности показалась настоящим пиром.

Коннелл набрал на тарелку булочек с маслом, положил омлет и налил в стакан апельсинового сока, предвкушая маленький ритуал: как он пропустит на освободившееся место следующего в очереди, как они обменяются азартными взглядами... Но стоявший за ним парень просто взял булочку и вернулся за столик, а больше никто и не подошел. Коннелл постоял смущенно, притворяясь, будто выбирает, что еще взять, и, не поднимая головы, поплелся к своему месту.

Домой он вернулся в семь утра. Мама спала, уронив голову на кухонный стол. Рядом стояли жестянки с печеньем, а на полу белела сахарная пудра. Накануне вечером они с мамой собирались испечь печенье к Рождеству — была у них такая семейная традиция. А он и забыл совсем: днем пошел куда-то с друзьями, потом домой так и не вернулся.

Коннелл пересчитал жестянки: мама напекла столько же, сколько обычно. Приподняв вощеную бумагу, Коннелл увидел, что часть печений не посыпаны пудрой, другие вышли кривыми и кособокими.