Мулан - Элизабет Рудник

Мулан маялась. Сидя на неудобном стуле, она старалась сохранять неподвижность, пока мать собирала её длинные волосы, тянула и дёргала непокорные пряди. Когда клок волос, проиграв сражение, болезненно расстался с головой, Мулан поморщилась.

Она знала, что встреча со свахой наверняка окажется выматывающей эмоционально, но думать не думала, что и телу её придётся нелегко. Конечно, она не могла явиться к уважаемой свахе, одетая в абы какое поношенное платье.

– Нет, нет, и ещё раз нет, – отрезала матушка, когда Мулан брякнула что-то в этом духе. – Перед свахой следует предстать, словно перед женихом, – безупречной. Все мы должны быть безупречны. – И, как будто Мулан этого не знала, мать прибавила: – Благополучие нашей семьи зависит от тебя, Мулан.

И поэтому Мулан предстояло быть разрисованной, наподобие фарфоровой куклы. С удовлетворением обведя взглядом пучок, ладно собранный высоко на голове Мулан, матушка принялась за лицо дочери. На столик были выставлены мисочки с разнообразными пудрами и притирками. Окунув объёмную кисть в ближайшую мисочку, Ли размешала белую пасту. Затем ровными мазками кисти она принялась наносить белила на лицо Мулан. Когда краска покрыла всё лицо, Ли обратилась к следующей мисочке. Жёлтая пудра нежным облаком дохнула на лоб Мулан, возвращая её лицу часть цвета, и девушка задумалась, к чему тогда нужно было его белить. Но, прежде чем она успела открыть рот и задать свой вопрос, Ли отложила в сторону жёлтую пудру и взяла синие чернила. Они легли над глазами Мулан, начертив длинные тонкие брови, чуть изогнутые кверху так, что казалось, будто девушка улыбается, хоть рот её и оставался неподвижным. На щеках Мулан расцвели румяна, красная краска окрасила губы, и наконец Ли нанесла на лоб дочери цветочный орнамент.

Покончив с лицом, матушка подняла Мулан со стула и поставила перед собой, чтобы одеть. Мулан старательно молчала, хотя её так и подмывало закричать. Матушка не одевала её с тех пор, как она была совершенной малышкой. Ей никогда прежде не приходилось раСкашивать лицо, а голова ныла от дюжины шпилек, воткнутых в волосы, чтобы удерживать их в пучке. Ей казалось, что она сама как кукла, с которой играла сестрёнка, когда была маленькой.

Мулан перевела взгляд на окно в дальней стене. За ним она видела, как пасётся Чёрный Вихрь. Ей хотелось вырваться из рук матери, выбежать из дома, вскочить на коня и умчаться прочь. Но она не могла. Она обещала, она не подведёт семью… хотя бы в этот раз.

– Взгляни-ка.

При звуке матушкиного голоса Мулан вздрогнула и оторвала глаза от окна. Увидев своё отражение в зеркале, которое поднесла ей мать, она охнула. На неё смотрело лицо незнакомки. Тело, облачённое в сиреневое платье, тоже выглядело непривычно: изгибы, обычно скрытые её излюбленной свободной одеждой, были подчёркнуты. Мулан осторожно подняла голову и дотронулась до гребня, украшенного цветком лотоса, который мать воткнула ей в волосы. Этот гребень матушка берегла, как одну из самых дорогих вещей. Не произнеся ни слова, Ли напоминала Мулан, как важен сегодняшний день.

Глубоко вздохнув, Мулан вышла из дома во двор. Там её ждал отец, также облачённый в праздничное одеяние. При виде старшей дочки Джоу улыбнулся, однако Мулан успела заметить печаль в его глазах. Что ж, не она одна прячет своё подлинное лицо под маской.

Как только Ли и Сиу, одетые нарядно, но всё же не так изысканно, как Мулан, вышли во двор, семья пошла через деревню. Встречая людей, которых она знала всю свою жизнь, Мулан чувствовала на себе их взгляды и слышала удивлённый шёпот. Мулан казалось, что она сама на себя не похожа, однако селяне узнавали её.

Понимая, как неловко чувствует себя Мулан, Джоу ласково улыбнулся. Он остановился и оглядел свою семью.

– Общество столь очаровательных женщин – подлинное благословение, – сказал он. – Я ничуть не сомневаюсь, что сегодняшний день станет знаменательным для семьи Хуа…

– Не сейчас, – перебила его жена. – Нам не следует опаздывать. – И в доказательство своих слов пошла вперёд, ускорив шаг.

Мулан едва поспевала за ней. Её платье выглядело чудесно, но совершенно не подходило для бега. Вдобавок ноги её были скованы узкими и неудобными туфельками. Она наверняка растянулась бы на дороге, но сестра протянула руку и поддержала её. А в довершение у Мулан громко заурчало в животе.

– Я умираю от голода, – сообщила она, хотя и знала, что в этом нет смысла.

Ли нетерпеливо нахмурилась.

– Я уже говорила тебе, что есть нельзя. Ты смажешь краску на лице.

– Даже смерчу не смазать всю эту краску, – вполголоса огрызнулась Мулан. Она повернулась к сестре и увидела, что беспокойство матери передалось и ей.

– Сиу, – сказала Мулан, пытаясь развеселить сестрёнку, и указала пальцем на собственное лицо, – что я чувствую?

Сиу впилась глазами в лицо Мулан, пытаясь отыскать хоть тень переживания.

– Не знаю, – отвечала она.

– То-то и оно, – отозвалась Мулан. – Вот я грущу. – Выражение на накрашенном лице не изменилось. – А сейчас мне любопытно. – И снова лицо было неизменно. – А теперь я смущена. – А лицо оставалось всё тем же.

Наконец личико Сиу расплылось в улыбке. Мулан улыбнулась ей в ответ, хотя сестрёнка, возможно, и этого не поняла. Как ни противно ей было думать, что все эти треволнения из-за неё, она понимала, что иначе и быть не может. Если бы к свахе позвали Сиу, матушка шла бы с лёгкой душой, едва ли не вприпрыжку. Сиу не доставляла матери, да и никому в семье ни малейшего беспокойства. От Мулан же были одни неприятности.