Фомка-разбойник - Виталий Бианки

Люди Самоедь ездят на оленях и питаются рыбами.

Летопись

Брунгилъда и Зигфрид. – Швейные машинки Зингера. – За невидимой стеной. – Кормлёнки. – В чуме. – Олени и жизнь Юро. – Стовосьмидесятилетний человек. – Чернолапенький. – Пятилетний охотник. – Гости из тундры. – Собачий вопрос. – Салмы и стукалки. – Кочетов философствует.

Неприступный замок стеной огня отделен от мира.

В замке – Брунгильда, валькирия[33]. Она ни жива ни мертва: закованная в холодные латы, она спит долгим сном Спящей красавицы, сном тысячелетий.

Кто – смелый – пройдет сквозь огненную стену? Кто вернет миру оцепенелую жизнь?

Зигфрид, жизнерадостный золотоволосый герой Нибелунгов, отважно ринулся в огонь.

* * *

В чистой и теплой избе при неверном свете ночника неожиданно встали передо мной эти два образа народной фантазии далекого народа: Брунгильда, Зигфрид.

Я удивился: откуда они здесь, на Конце Земли? Чем напомнило прекрасную и пламенную сказку все то, на что я здесь нагляделся за день? Здесь, за Полярным кругом?

Я не понял тогда.

Принялся за дневник.

* * *

Утром мы вышли из воды на плоский песчаный берег и сразу почувствовали необычайное. Огромная пустота вокруг казалась значительнее всего, на чем останавливался глаз. Нас обдавал холодный ветер, невидимо мчался куда-то, а небо было совершенно неподвижно, ни одно облако не проходило по нему.

– Идемте, – приветливо говорит легкий сухолицый человек. Он приехал с нами в лодке. – У меня тут родственник. Оставим вещички и пройдем в чумы.

– Знакомься, – говорит Валентин, – Якимыч, заведующий факторией Госторга, охотник.

Перед нами под увалом раскинулся не маленький поселок. Вместительные, крепкие сибирские избы.

Два-три строения, крытые красным железом, напоминают о городе.

С десяток мужчин в суконных гусях[34]на берегу. Ни одной женщины.

Редкие нелюбопытные прохожие на коротеньких улицах едва взглядывают на нас.

– Зырянский поселок, – говорит Якимыч. – Русские тут только летом, к зиме почти все съезжают.

Он ведет нас в чистую просторную избу. Приветливая пожилая хозяйка, суетливый, с володимирским говорком хозяин, две швейных машинки Зингера в горнице: Кочетов – хозяин – портной.

Сразу позабылся Конец Земли, пропала простота.

– Беседуйте, – приглашает хозяйка так просто, точно мы вчера только здесь были. – Я сейчас самоварчик…

* * *

А в нескольких шагах – самоедское становище.

Чумы возвышаются пестрыми конусами. Они по-летнему крыты нюгами – большими кусками бересты, где почти белой, где желтой, коричневой или совсем черной от копоти. Над срезанной верхушкой – колючий венчик из тонких кончиков шестов.

Позади каждого чума, как клеть при избе, – нагруженная нарта, крытая шкурами, увязанная ремнями.

Там – кладовая кочевников: оленьи шкуры – крыть чумы зимой, меховая зимняя одежда.

Мы вошли в становище, как в заколдованное царство: нигде ни человека, все неподвижно, собаки свернулись, спят в заветерках. Рядом ступаешь, а они даже головы не поднимут.

– Осторожней!.. – говорит Якимыч. – Человека раздавите.

Он показывает на пушистый клубок у меня под ногами, смеется.

Смотрю: собаки. Одна – поменьше – притулилась к другой – большой, очень лохматой. Спят.