Фомка-разбойник - Виталий Бианки

Там они нашли много такого, что могло привести их в восторг, но ничего достойного удивления.

Марк Твен, «Том Сойер»

Пуйко. – Вывески. – Маленький осетр. – Душегубка. – Неведомая золотая птица. – Что такое тундра. – Кулики. – Железный глаз. – Песок-Страданье. – «Зверобой» ушел. – Лярус ауреус.

Удивительно на краю света, среди воды и хлипкой тундры, в безлюдной пустыне наткнуться вдруг на вывески: «Фельдшер». «Прием телеграмм производится…» «Общественная столовая». «Штаб».

Здесь утвердился боевой ловецкий отряд.

С десяток изб, склады. И все это – на небольшой площадке, отвоеванной у низкого, но упрямого кустарника.

От каждой избушки в болото, в тундру – долгие мосточки, и в конце их – две-три кабинки: уборные. В крошечном ловецком поселке на Конце Земли общественных уборных больше, чем было их до революции во всех городах России.

В штабе нас приняли радушно. Но в ловецкой столовой не оказалось лишних порций для всех приезжих.

Высокий остроплечий астраханец, начальник промысла, подозвал мальчика лет восьми.

– Сведи-ка товарищей на склад, отбери им маленького осетра.

Я пошел за мальчонком в обширный сарай. Там на нарах грудами лежали саженные, распластанные, золотые от жира осетры. И к потолку рядами были привешены такие же соленые рыбы. Мальчонок выбрал из самых мелких осетров одного пожирней.

– Бери, дяденька. Этот хорош будет.

Острая морда рыбины была взнуздана веревкой. Я потащил подарок за эту веревку, держа на отлете – чтобы не запачкать жиром одежды. Я держал руку с веревкой на высоте своего подбородка, а хвост маленького осетра волочился по земле. Полтораста шагов до штаба достались мне трудно: рука затекла.

Мы недолго оставались в штабе: тут люди стремительно проворачивали свои ловецкие дела, и нам не хотелось путаться у них под ногами. Мы собрались в тундру на охоту.

– Хотите, проедем на остров, – предложил молодой ловец Гриша. – Я нынче выходной, могу показать места. Может, и гусей найдем.

– Замечательно! Едем, мы готовы.

– А где же ваши сетки? Накомарники?

Сеток у нас не оказалось с собой.

– Наплевать. Не загрызут же комары.

– Как сказать? Я-то привычный, а вам советую.

Гриша достал у товарищей накомарник – один на двоих. Другие все были заняты.

Мы отправились.

Комары взяли нас в работу сразу же.

Валентин великодушно предоставил накомарник мне первому. Я натянул марлю на голову, насадил сверху кепку и почувствовал себя как лошадь, которой надели на морду мешок.

Дошли до протоки. Здесь на берегу лежали три узкие лодочки-долбленки. Валентин легко столкнул одну, смело вскочил в нее – и вдруг, как стоял с ружьем через плечо, так и лег в воду – исчез из глаз.

Это произошло так быстро и неожиданно, что на миг я опешил. В следующий миг Валентин уже выскочил из воды и шагнул на берег. Весь в тине и траве, он был похож на водяного. Меня душил хохот.

Валентин ругался, пока не обсох.

Вычистили и вытерли его ружье, спустили на воду другую лодчонку – чуть побольше – и осторожно уселись: Валентин с Гришей – в греби, я – на рулевое.

Узкая душегубка шатка и валка, – сиди, не ерзни, – и летит по воде как по воздуху.

Протокой быстро выскочили в широкий, сильный рукав Оби – на самое быстро.

Как ни нагребаюсь остроконечным веслом, стремительно сносит течением, большие волны мягко, но мощно ударяют в борт, грозят перевернуть проклятую посудинку.

«Выкупаться-то не беда, – думаю про себя. – А вот как за ружьем потом нырять на такой стремнине?»

– Кстати, Гриша, не знаете, какая тут глубина?

– Как раз тут недавно мерили: сорок четыре метра.

– Ух ты!

Нырнешь, пожалуй.

Быстро несет на нас плоский зеленый остров. На кромке песчаного берега сидит большая птица. При первом же взгляде на нее забываю глубину и ненадежную лодчонку. Резким движением схватываю ружье, срываю накомарник.

Лодчонка качнулась, но выпрямилась.

Совершенно непонятная птица!

– Гриша, не знаете, что это?

Ловец продолжает грести, но оборачивается.

– Филин вроде.

Филин! Филина я бы за версту узнал: сидит столбиком и уши. Тело-то держит, как чайка!

– Халей, может? – недоумевает ловец. – Цвет только.

– В том-то и дело – цвет!

Халеем зовут здесь сибирскую хохотунью – большую чайку. Молодой халей белый с серым, старый – весь белый. А эта удивительная птица вся желто-бурая, спина совсем темная, и какое-то удивительное золотистое сияние над ней.

Повернулась грудью – грудь такого же цвета, и золотистое сияние еще сильней.

Быстро перебираю в уме другие породы крупных чаек. Клуша? Бургомистр? Громадная морская чайка? Нет, ни к одной не подходит цветом.

Значит, это что-то необычайное, может быть, еще неизвестное даже науке.

Теперь только бы подпустила на выстрел!

Вдруг резкий толчок, лодка накренилась на борт – и стала. Мы все трое чуть не вылетели в воду.