Жена Петра Великого. Наша первая Императрица - Елена Раскина

Деревянный дворец в Преображенском встретил высокую гостью жарко натопленными печами и уютом обжитого десятилетиями жилища, суетливыми хлопотами слуг, у которых, как всегда, оказалось что-то недоделано перед «визитацией» государевой невенчанной жены, и воспоминаниями о прошлом, обитавшими здесь в каждом углу, будто шкодливые, но в целом безвредные домашние духи из русских сказок — домовые. Впрочем, с течением лет веселое и суматошное «бабье царство» царевны Натальи Алексеевны изрядно поредело: сестры Меншикова повыходили замуж и разлетелись из царевниного гнезда по мужним домам. Сама царевна, хоть ей не исполнилось еще и сорока, в последнее время сильно сдала, ослабла и постоянно болела. Бледная и изможденная лихорадкой Наталья Алексеевна едва смогла подняться с постели, чтобы встретить Екатерину ласковым словом.

«Слава Богу, что пожаловала, Катя, — печально сказала она, обнимая гостью. — Опустел ныне дом наш, пиес более не играем — некому! С тобою да с детишками мне много веселее будет. Глядишь, и хворь поотпустит!» Варвара Арсеньева продолжала оставаться при особе царевны, став ей незаменимой помощницей и управляя ее делами неженской твердой рукой. Подруга юных дней нежно обняла Екатерину, но при этом не преминула едко шепнуть ей на ухо: «А что, Катя, свадьбу с Петром Алексеичем все не играете? Все недосуг?»

«Петеру лучше знать, когда! — холодно ответила Екатерина, отстраняясь от насмешницы. — Ежели не венчаны мы с ним по сию пору, значит, такова воля его. Мне иной воли не надобно!»

С приездом Екатерины и ее маленьких дочерей в Преображенский дворец словно вернулась жизнь. Царевна Наталья Алексеевна действительно взбодрилась и теперь целыми днями играла и нянчилась с Анхен и Лизхен, в своей бездетной и безмужней доле утешаясь смехом и улыбками чужих детей. Зачастила с визитациями московская знать, кое-как выучившаяся европейским политесам, сбрившая бороды и криво нацепившая на потеющие головы пышные парики. Вновь заиграла веселая музыка, и по вечерам в сияющей от десятков свечей парадной зале «вывезенные в свет» девицы из боярских семей с завидной смелостью и потешной неловкостью танцевали с удалыми красавцами офицерами гвардейской команды и меншиковского эскадрона, оставленного в Преображенском личным распоряжением Александра Данилыча для «бережения тела Екатерины Алексеевны с чадами». Екатерина, посветлев душой, без устали учила юных простушек с громкими фамилиями светскому обхождению и великодушно прощала им легкомыслие и бестолковость молодости. Она лишь немного смущалась, когда иная из учениц, забывшись, величала ее «матушкой-государыней» или даже «Вашим Величеством». «Привыкай, Катюша! — улыбалась ей царевна Наталья Алексеевна. — Был сие двор Натальи Алексевны, а, глядишь, будет — Екатерины Алексевны!»

Царь нагрянул в Преображенское с первыми лучами здешнего несмелого весеннего солнца — в первых числах марта года 1711-го от Рождества Христова. Он прискакал по едва подтаявшему снегу в простом старом возке, с одним только денщиком и кучером, без охраны и свиты. Петр вошел к Екатерине, высоченный, стремительный, привычно пахнущий крепким табаком, и первым делом сгреб в охапку обеих малюток — Лизхен и Анхен. Смачно перецеловал заревевших от неожиданности дочерей в румяные щечки, водворил на место и заключил смиренно ждавшую своей очереди Екатерину в свои медвежьи объятия:

— Стосковалась, чай, Катя? Дай же облобызаю тебя!

Затем легко, словно пушинку, подхватил ее на руки и властно, как свою безраздельную собственность, понес в опочивальню.

Насытясь любовью, Петр неторопливо, со вкусом раскурил трубку и с веселой улыбкой сказал нежившейся на подушках Екатерине:

— Кланялась тебе, Катя, твоя товарка по подмосткам здешней храмины комедиальной, коя ныне на сцене действа Марсова пребывает — фельдмаршальша Меншикова!

— Дашенька! — искренне обрадовалась Екатерина. — Как она там, бедная? Она так убивалась, когда Господь ребеночка ее прибрал…

— То мне ведомо. В волосах ее, кои прежде будто вороново крыло чернели, серебро ныне обильно заблистало… Однако славной супругой Бог Алексашку, шельмеца, пожаловал. Превыше заслуг его! Всех денщиков Дашка от него разогнала, ныне сама и еду ему стряпает, и амуницию чистит. Даже шпагу точить и пистолеты заряжать выучилась, чисто оруженосец.

Петр Алексеевич пристально посмотрел на Екатерину и сказал чеканно и веско, словно отдавая приказ:

— Пора и тебе, Катя, собираться в поход. Со мной к армии поедешь, сего же дня!