Жена Петра Великого. Наша первая Императрица - Елена Раскина

Екатерина часто посещала нарочито веселые приемы в меншиковском доме, тем более что с его хозяйкой их связывала добрая память о «бабьем царстве» царевны Натальи Алексеевны в Преображенском в давние счастливые времена. Супруга губернатора Дарья Михайловна, впрочем, едва принимала участие в буйных увеселениях своего мужа. Бледная и исхудавшая от горя, она проводила почти все время у постели маленького сына, Алексашенькиного первенца, тяжко заболевшего с приходом зимы и таявшего, словно восковая свеча. «Приезжай жить в дом наш, Катенька! — часто звала она Екатерину. — Доченек своих привози, а то, не приведи Господи, и они, пташки малые, расхвораются во дворце вашем холодном, всеми ветрами продуваемом. У нас с Алексашенькой куда как уютно! Вместе доглядим ангелочков наших, Господь их не оставит. И мне, горемычной, чай, веселее будет!»

Летний дворец, в котором обреталась Екатерина с дочками, с началом зимы действительно окончательно утратил вид жилого помещения. По углам комнат выступал иней, ледяные сквозняки по-хозяйски гуляли по коридорам, а топившиеся день и ночь камины могли создать лишь обманчивую иллюзию тепла непосредственно перед собою. Там, при их нервном свете, и прижимались друг к другу, зябко кутаясь в громоздкую соболью шубу, Екатерина и ее маленькие дочки — трехлетняя Анхен и годовалая Лизхен. Комнатные девушки и кормилицы, закутанные в пуховые платки, окружали их, защищая от сквозняков своими телами, словно верные солдаты на поле брани — своего полководца. Тревожные раздумья о том, как ее малютки переживут эту страшную зиму, терзали Екатерину, словно злобный белый медведь-ошкуй, живущий на крайнем севере огромных владений царя Петра… Еще мучительнее была тревога за жизнь третьего существа, которое только-только начало набираться сил в ее утробе, чтобы, если верить лейб-медикусу Эрскину, появиться на свет месяцев через семь-восемь…

Итальянский зодчий Доменико Трезини, от которого остался только торчавший из воротника овчинного тулупа посиневший от мороза нос, удрученно расхаживал вокруг своего злополучного строения и, призывая в свидетели многочисленных святых, почитаемых на его солнечной родине, клялся, что не учел разрушительную силу морозов российских. С приходом весны он начнет капитальную перестройку дворца, усилит несущие стены, утеплит кирпичную кладку «подушкой» из досок и пеньковой пакли, распорядится разобрать и сложить заново всю систему каминов…

Незадолго перед Рождеством горе пришло в дом генерал-губернатора Меншикова. Господь призвал к себе его малютку-сына. Екатерина привыкла к постоянным слезам и жалобному плачу Дарьи Михайловны Меншиковой, своей давней подруги Дашеньки. Потому от страшного, мертвого молчания оцепеневшей, словно мраморная статуя, Даши над маленькой холодной могилкой ей стало по-настоящему страшно. Не имея сил спасти опустошенную душу Дашеньки, Екатерина, как могла, пыталась спасать ее тело — укутывала непокрытую голову подруги горностаевым капотом, растирала ее твердые ледяные руки, пыталась отогреть поцелуями белые как снег щеки… Александр Данилыч, наоборот, неумело и горько плакал, сам стыдился своих слез, но не мог унять их.

— Страшно караешь, Господи! — захлебываясь, бормотал Меншиков. — За окаянство мое, за воровство неуемное! За то, что душ православных бессчетно погублено мною на месте сем проклятом! За град сей греха и порока, на костях людских мною зиждимый! Сыночка моего, Господи, взял… Единого! Душу младенческую, чистую, к себе призвал от меня, грешного, преступного…

И рукой, унизанной драгоценными перстнями, второй человек в государстве Российском исступленно бил себя по лицу, не замечая, как до крови ранит кожу бриллиантами…

Прошло несколько дней, и осунувшийся, подурневший Меншиков явился к Екатерине, одетый, как в дорогу.

— Испросил я у государя, Катерина Алексевна, дозволения на театр войны вернуться. В Польшу еду, к войскам своим, Балтийское Поморье у шведа воевать, — глухим, незнакомым голосом произнес он.

— А Дарью Михайловну как можешь оставить? — горько упрекнула его Екатерина. — Ведом мне хорошо обычай твой скверный, Данилыч… Но что сейчас решишься ты бросить ее, многострадальную, я и помыслить себе не могла!

Меншиков оскалился — на его испитом лице это, должно быть, означало улыбку.

— Не спеши облаять меня, не знаючи, Катерина Алексевна. Дашку, печальницу, с собой увезу. Как ее в этом доме оставить?! Пускай при мне на баталиях будет, как верная Беллона при Марсе! Авось выдует вольным ветром скорби ее великие… И мои — тоже!

Екатерина с изумлением взглянула на этого странного человека. В который раз он поражал ее неожиданными поворотами своего характера!

— Достойно поступаешь, Александр Данилыч, — сдержанно похвалила она его. — Не оставляй Дашеньку, подружку мою любезную, заботой своею, любовью…

— Заботой не оставлю, я перед Богом за ней в ответе, как муж за жену свою венчанную, — буркнул Меншиков. — А любовь… Тебе самой все ведомо, Катя! Я лишь одну женщину во всем мире Божьем люблю, кою любить не вправе…

Дальнейших объяснений Екатерине было не нужно. Она попыталась сурово сдвинуть брови и смирить его гордым взглядом, но это у нее плохо получилось. Вместо вспышки гнева она только тяжко, по-женски вздохнула и произнесла тоскливо:

— Что ж это за судьба у меня такая, несчастная! Всякого, кто любит меня, на страдания и муки обрекаю… Одному лишь Петруше я — радость и опора!

— А я ему верный слуга и друг первейший! — несколько оживился Александр Данилыч. — Как и тебе, Катя. Потому внемли волю мою. Нечего тебе с малыми детьми, да еще и третьим брюхатой, вымерзать здесь, на болотах этих! Собрал я тебе, Катя, санный обоз на Москву. Езжай к царевне Наталье Алексевне в Преображенское, дворец там теплый, добрый, а жизнь веселая! Сама с детишками в моем возке поедешь, добрый возок, и полость в нем медвежья, и жаровня имеется. Сам его обкатал! И фрау-циммер свой с собой бери, не пропадать же им! Драгун я вам в конвой отряжу целый эскадрон, из моего полка, молодец к молодцу! Вот, генеральс-адъютант мой, Суров, отвезет вас! Он малый надежный, к нему можешь полное доверие иметь.

Меншиков кивнул в сторону сопровождавшего его плечистого офицера с хитроватым и разбойничьим, как у самого Данилыча, лицом. Тот щелкнул каблуками и почтительно поклонился.

— А Петр Алексеевич как же? — вдруг засомневалась Екатерина. — Ведь гневаться будет, как узнает, что мы Питербурх его любимый самовольно покинули!

— Мин херцу сам все растолкую, а гнев его погашу! — пообещал Меншиков. — Он потом благодарить меня будет, что не дал детишкам его пропасть… Собирайся, что ли, Катя, покуда небо ясное! Не ровен час, вьюга снова налетит — еще на неделю здесь застрянешь!

На прощание Екатерина благосклонно протянула Александру Данилычу руку, а он жадно припал к ней горячими губами. Потом выпрямился, решительно взял ее за плечи и по-русски троекратно расцеловал.

— Прощай, что ли, Катя, не скоро теперь свидимся, — сказал он просто. — Эх, шарф бы мне твой на прощание, шарф шелковый с груди твоей белой! Как в старых романах про рыцарей писали… Я б его на правую руку повязал, как войска в огонь поведу — пускай смотрят все да дивятся, кто у фельдмаршала Меншикова дама сердца! Да нельзя мне этого. Что мне мин херц, не страшусь его! Дашка ревновать будет! Дашку обидеть не могу, Катенька…