Леди Роз - Сандра Уорт

Мы сидели в Вестминстере за королевским столом, пировали и веселились, но во время банкета я несколько раз перехватила взгляд Элизабет Вудвилл, брошенный на Уорика; в глазах королевы горел лихорадочный блеск. Все мои сомнения и плохие предчувствия ожили с новой силой. Я украдкой покосилась на Джона; муж выглядел озабоченным. Этот день должен был вызывать у него еще более болезненные воспоминания – воспоминания о времени, когда его отец и брат еще жили и надеялись, о времени, которое обещало мир, но этот мир оказался непрочным. Иногда мне казалось, что мы плывем на корабле, а вокруг вздымаются и опадают волны; бушует шторм, которому нет конца. Пока нам удается избегать скал, но надолго ли?

Увы, через три месяца стало ясно, что «день любви» Эдуарда оказался таким же тщетным, как и «день любви» Генриха. Как и в битве у Сент-Олбанса, при Эджкоуте погибли немногие, но эту кровь не забыли и не простили. Мстительная королева, готовая отрубить человеку голову за малейшее пренебрежение, вряд ли могла простить казнь ее отца и брата. Она действовала исподтишка, разжигая ревность Эдуарда и гнев Уорика, и наконец добилась своего.

Говорили, что она пыталась отравить Уорика и Кларенса на рождественском пиру в Вестминстере, но в последний момент их предупредили. Когда об этом доложили Эдуарду, он стал защищать королеву и заявил, что заговор является плодом их воображения. После этого покушения Кларенс и Уорик удалились в свои поместья. На новый, 1470 год Джон приехал в Уоркуорт, но праздничного настроения у нас не было; мы тихо сидели вдвоем и слушали, как церковные колокола бьют двенадцать раз. Я понимала, что новый год не сулит нам ничего хорошего, а потому с последним ударом мысленно попросила Небеса послать нам хорошие новости. Наша душа глупа и упряма, а надежда не умирает даже в разгар катастрофы. После отъезда Джона я попыталась найти утешение у прорицательницы, чего раньше никогда не делала. Но старуха – беззубая, смуглая, как каштан, и морщинистая, словно сушеный изюм, – меня не успокоила.

– Бойся Мартовских ид, – повторила она слова своего собрата, сказанные Цезарю полторы тысячи лет назад. После этого на меня напала хандра, от которой я так и не смогла избавиться.

Ив самом деле, скоро люди короля перехватили гонцов с письмами, в которых говорилось о намерении Уорика заменить Эдуарда Кларенсом. Вслед за этим пришло сообщение, что в начале марта Уорик потерпел поражение под Стамфордом. Это сражение прозвали «битвой в Поле сброшенных одежд», потому что бежавшие солдаты бросали туники с эмблемой Уорика. Забрав дочерей, Нэн и зятя Кларенса, Уорик отплыл в Кале; жена Кларенса Белла была на восьмом месяце.

Прочитав письмо Джона; я вскрикнула и прижала руку к груди; сердце сжала мучительная боль.

Ко мне бросилась Урсула:

– Исобел, дорогая, что с вами? Скорее сядьте! – Она повела меня к креслу.

Вскоре боль стала терпимой, и мне удалось сделать глубокий вдох.

– Все… в порядке… – солгала я; сердце вело себя странно уже несколько месяцев. – Просто письмо…

Урсула читала послание, ахая и что-то бормоча себе под нос. Потом она положила письмо, тяжело вздохнула и сказала:

– Утешение одно: хуже уже некуда.

Но она ошиблась. Вскоре прибыли еще более страшные вести. Гарнизон Кале выполнил приказ короля Эдуарда и отказался впустить своего коменданта. У Беллы начались схватки – несомненно, вызванные качкой, – и она родила мертвого мальчика прямо на борту корабля, где не было никаких лекарств, кроме предназначенного для Кале вина.

Когда в Уоркуорт прибыл нортумберлендский герольд и принес из Вестминстера новые плохие известия, я была одна; Джон выполнял свой долг на границе.

– Король объявил Уорика и Кларенса изменниками и назначил награду за их головы. Вашего доброго дядю, графа Вустера, вновь сделали лордом-констеблем Англии вместо отца королевы, графа Риверса, казненного в Эджкоуте.

Не доверяя собственному голосу, я молча кивнула, и герольд ушел.

Мне хотелось найти утешение в объятиях Джона, но домой он не вернулся, а на мое письмо не ответил. Я крепилась, но ощущала сильную тревогу. Приближалась тринадцатая годовщина нашей свадьбы, а это событие мы пышно праздновали всегда; единственным исключением был год, когда Джон находился в плену после сражения у Блоур-Хита. Если бы я не знала своего мужа, то решила бы, что он избегает меня. Но таких глупых мыслей я себе не позволяла.

У Джона, старавшегося поддерживать мир в стране вопреки проискам брата, было множество забот; кроме того, его сильно тяготил разрыв с семьей. Однако мое одиночество не скрашивали даже дети; я отчаянно тосковала по мужу. И вдруг меня осенило: тринадцать – несчастливое число. Может быть, что-то изменилось и Джон действительно избегает меня. Но это не имело смысла: после истории с Сомерсетом серьезных размолвок у нас не было.

Тем временем на севере вновь стало неспокойно. Робин из Ридсдейла, однажды уже разбитый, поднял новый мятеж.

Как ни странно, эту новость я узнала не от Джона, продолжавшего молчать, не от странствующих торговцев, которые больше не просили ночлега, а от Урсулы, которая услышала ее от владельца деревенской харчевни, когда ездила в' Йорк за миндалем, сахаром и сушеными фруктами.

Сохранять спокойствие и делать вид, что не происходит ничего особенного, становилось все труднее.

– Агнес, как поживают твои родные? Горничная сделала реверанс, но глаз не подняла.

– Спасибо, миледи, неплохо.

Я следила за ней с тревогой. За последние две недели ее отношение ко мне резко изменилось. Так же холодно со мной разговаривали лавочники в деревне, Йорке и всюду, куда я ездила.

– А что с кузеном твоего мужа, раненным при Хексеме?

Агнес проглотила слюну, замешкалась, а потом ответила:

– Не знаю, где он, миледи, но молюсь за его здоровье. А теперь я с вашего позволения займусь отхожим местом.

Я наклонила голову, и горничная, не глядя на меня, скрылась за углом комнаты. Но так вела себя не только она одна.

Все слуги при моем появлении внезапно умолкали, а потом начинали перешептываться. Мои распоряжения они выслушивали без улыбки и торопились исчезнуть. Причины этого я не понимала. Я всегда хорошо обращалась со слугами, и они прекрасно знали, как я к ним отношусь.

Отказавшись от попытки поговорить с Агнес, я вышла из комнаты во двор и отправилась на конюшню. Горничные и слуги, мимо которых я проходила, освобождали дорогу, кланялись и бормотали «миледи» – иногда испуганно, иногда мрачно.

– Где Джеффри? – спросила я одного из мальчиков, чистивших лошадей.

При моем появлении он шарахнулся в сторону и лишь потом вспомнил-о правилах приличия.

– Миледи графиня Нортумберленд, я не знаю, но, если хотите, могу его поискать.

Мальчишка явно нервничал. Я покачала головой:

– Спасибо, не важно.

Я нашла Джеффри у шорника. Они сидели и о чем-то шушукались.