Прости за все - Татьяна Бочарова

Остаток ночи рассеивался и таял…. Вера полулежала на кровати рядом со спящим сыном, прижавшись к его теплому боку. Уснуть она и не пыталась, просто лежала и не мигая глядела в темноту, которая постепенно начинала светлеть.

С первыми рассветными лучами в саду защелкал соловей. Он пел свою последнюю песню перед тем, как улететь на зимовку в чужие края, пел так упоенно, так чисто и трепетно, что у Веры все напряглось в груди. Казалось, еще трель, и лопнет туго натянутая струна, прольется слезами, горькими и безнадежными, теми, которыми оплакивают разбившиеся мечты. Но соловей внезапно стих. А в комнату проник бледно-розовый солнечный луч.

Он неуверенно шарил по стенам и потолку, пока не набрел на лицо Алика, и тогда смуглые щеки мальчика окрасились слабым румянцем. Он вздохнул во сне и сладко потянулся. И Вера, глядя на него, улыбнулась.

– Просыпайся, моя радость. Мы уезжаем.

Он секунду лежал молча, потом открыл глаза.

– Куда уезжаем?

– Совсем. В Москву.

– Как? Почему? – Алик резко вскочил. – А цирк? А школа?

– Послушай меня, солнышко. – Вера прижала сына к себе. – Мы должны ехать. Тетя Динара одна, ей нужна помощь. Она соскучилась по нам. Она и Петр Петрович. Понимаешь?

– Да, конечно. А Игорь…он поедет с нами? – Алик поглядел на нее с надеждой.

– Нет. Игорь останется здесь. Он не может бросить работу.

– Но вы же собирались пожениться!

– Знаешь, зайчик, я передумала. – Вера спокойно смотрела в лицо сына, в голубых ее глазах отражался рассвет. – Я не хочу выходить за него замуж.

– Почему?

– Не хочу и все.

– Ты все еще любишь папу? – Алик слегка наклонил голову, глаза его прищурились.

Вера глубоко вздохнула.

– Да, милый. Я люблю твоего отца. Он был удивительным человеком и настоящим мужчиной. Жаль, что он погиб.

– Ма. – Алик заколебался, затем решительно рубанул ладонью воздух. – А хочешь… хочешь, я тебе кое-что прочту. Это стихи.

– Стихи? Конечно хочу, милый. Прочти. О чем они?

– О папе. Я давно сочинил, еще в Москве, помнишь? Только… ты не перебивай, а то я стесняюсь.

– Я слушаю, солнышко. Смелее.

Алик облизнул губы, устроился поудобнее на постели. Взгляд его обратился к окну.

– Ты идешь по земле, ты такой же, как все.

Без причины смеешься, грустишь невпопад.

Чему-то ты рад, и чему-то не рад,

И чего-то, наверно, не знаешь совсем.

Но настанет однажды тот день, или час.

Ты почувствуешь силу в окрепших руках.

И на миг лишь представив себя в облаках,

Ты поймешь, что возможно такое лишь раз.

И тогда распахнутся просторы в груди,

И тогда ты поверишь, решишься, поймешь,

Без оглядки в бескрайнее небо шагнешь,

И услышишь звенящий призыв: Полети!

Полети, не боясь высоты и ветров,

Полети, и не думай о том, что потом.

Может крылья откажут, свернувшись жгутом,

Станет болью земля, твой проверенный кров…

Это страшно, но ты поднимаешь глаза,

Это страшно, но храбрость не дар нам с небес.

Ты все выше, и все опускается лес,

Лишь от ветра дрожит на ресницах слеза…

…Он замолчал, опустил голову. Вера сидела, ошеломленная, не веря тому, что услышала.

– Неужели, ты сам сочинил?

– Не совсем. Мне помогали.

– Кто?

– Тетя Динара. Я прочитал ей свой стих, и она обещала его исправить. Помнишь листок, который лежал в коробочке с самолетом?

Вера кивнула, ничего больше не говоря. Бедная, милая, гениальная Динарка! Казанская Мария Кюри. Что творилось в ее закрытой для всех, израненной душе? Для окружающих это был секрет. Она приоткрыла его лишь ребенку, тому, чьи помыслы были еще неподвластны холодному цинизму и трезвому расчету. Сложила стихи о мечте, прекрасной, несбыточной, сказочной мечте, в которую давно не верят взрослые, умудренные горьким опытом, отчаявшиеся люди. Но если в сердце не оставить места для мечты, оно очерствеет, превратится в камень, а с ним погаснут все краски жизни, и мир станет серым, как пепелище отгоревшего костра…

… – Тебе понравилось? – тихо спросил Алик у Веры.

– Очень! Я даже едва не заплакала.

– Когда мы уедем?

– Сейчас, дорогой. Все уже собрано.

– И даже чаю не попьем?

– Нет. Я по пути куплю тебе сок. И что-нибудь поесть.