Красотки из Бель-Эйр - Кэтрин Стоун

– Эллисон, это Питер.

Эллисон ждала звонка Питера с того самого момента, как проснулась в шесть утра от шума проливного дождя, хлеставшего в окно ее спальни. За прошедшие три часа ливень не уменьшился, несмотря на сердитые взгляды, которые она бросала в свинцовое небо, и несмотря на то что она выгладила – выгладила! – джинсы и потратила несколько часов, выбирая наряд. Нудному дождю, как видно, было совершенно наплевать.

– Дождь, – с мягким вздохом проговорила Эллисон.

– Дождь.

Эллисон, затаив дыхание, ждала в наступившем молчании.

– Не хотите позавтракать вместе? – спросил Питер.

– Хочу.

– Полагаю, воскресный завтрак в Охотничьем клубе Бель-Эйр считается хорошим.

– Он считается самым лучшим в Южной Калифорнии.

– Я заеду за вами в десять?

– Конечно. – «Нет, подожди. Мне нужно время продумать наряд для завтрака!»

Одежда Эллисон не имела значения, как и то, что воскресный завтрак в Охотничьем клубе Бель-Эйр был лучшим в Южной Калифорнии. Из этого серого, дождливого утра и дня Питер запомнил только ее глаза и улыбку, и мягкий голос, и веселый смех.

То же самое помнила о Питере и Эллисон, исключая веселый смех, который принадлежал ей, – старый друг, которого она потеряла после несчастного случая. Благодаря Питеру Эллисон вновь обрела свой чудесный смех и чувства, его сопровождающие, солнечные ощущения бьющей через край, безграничной, ничем не омрачаемой радости.

Благодаря Питеру Эллисон обнаружила кое-что еще, что-то глубоко внутри себя, о чем она даже и не подозревала.

Эллисон чувствовала приятную теплоту, легкую, успокаивающую теплоту, которая возникала и в присутствии Дэна и Роджера. Но только благодаря Питеру, благодаря его выразительным темным глазам и низкому обольщающему голосу Эллисон нашла источник этой теплоты внутри себя, источник огня, волшебное место, которое пульсировало от горячих, мощных ощущений.

Питер тоже сгорал в этом волшебном огне. Но для него эти мощные, возбуждающие ощущения не были новыми, потому что он уже любил однажды. И тем не менее Питер был поражен, видя искрящиеся глаза Эллисон и чувствуя, как все его существо откликается радостью и желанием.

Это невозможно! Питер знал – твердо, наверняка и без горечи, – что никогда не полюбит снова. Но зеленые глаза, мягкий голос и веселый смех каким-то удивительным и чудесным образом пробили брешь в крепости его воспоминаний, прошли сквозь оболочку боли, окутывавшую его сердце.

О чем говорили Питер и Эллисон, когда пили прекрасное шампанское, а потом горячий шоколад, когда завтрак закончился и в клубе по традиции подавался воскресный чай? Ни о чем и обо всем… О бесконечных каплях дождя, которые разбивались о стекло… и о других вещах, важных вещах.

– Как с вами трудно говорить! – Слова Эллисон очень встревожили бы Питера, если бы не были произнесены со смехом в глазах, улыбающимися губами, мелодичным голосом.

– Трудно, Эллисон? – «А с тобой так легко говорить».

– Из-за того, что вы говорите, как пишете. Понимаете? А я даже не в состоянии изъясняться целыми предложениями, не говоря уж о том, чтобы ясно выражать свои мысли!

– Откуда вы знаете, как я пишу, Эллисон? Уинтер показывала вам сценарий «Любви»?

– Нет. Я прочитала сборник ваших пьес, выпущенный в прошлом году.

– О! – Питеру хотелось узнать мнение Эллисон о своих пьесах, но сначала надо было убедить ее, что говорить с ним совсем не трудно. Он предложил: – А почему бы нам не вспомнить те бессвязные слова, с которыми я обращался к вам, начиная с нашей встречи в августе прошлого года? Идет?

– Идет.

Эллисон с изумлением слушала, как Питер повторяет их разговоры – в августе в «Элегансе», декабрьским утром на Виндзорской тропе, в клубе в сочельник, в «Элегансе» в День святого Валентина. Питер помнил каждое слово, каждую сцену, в точности как она!

– Вы помните.

– Да, помню, – тихо ответил Питер. И это тоже было знаменательно и удивительно. После смерти Сары Питер не помнил никаких других бесед. Кроме угрозы Роба, высказанной в декабре. Мимолетно нахмурившись, Питер отбросил это воспоминание и улыбнулся Эллисон: – А вы помните?