Укрощение королевы - Филиппа Грегори

– Среди моего народа есть сторонники перемен, приобщения английской церкви к лютеранским законам. Но есть и те, кто, напротив, придерживаются иных убеждений и хотели бы все повернуть вспять, отдав все бразды правления папе римскому. А ты что по этому поводу думаешь?

Я слишком хорошо понимаю, что мне не стоит выражать приверженности ни к одной из этих сторон.

– Я думаю, что во всем положусь на мудрость Вашего Величества.

Король разражается хохотом, и в зале все вынуждены к нему присоединиться.

– Ты права, как никогда, – произносит он, беря меня за подбородок. – Как подданная и как возлюбленная тоже. Вот что я тебе скажу: я собираюсь издать свое волеизъявление касательно этого вопроса и назову его «Книгой короля», и люди будут знать, что им думать. Я сам им скажу. И я нашел золотую середину между учениями присутствующего здесь Стефана Гардинера, который желал бы восстановить все обряды и полномочия Церкви, и моего друга, Томаса Кранмера, которого здесь нет. Вот он как раз хотел вернуть все к тому, что было описано в самой Библии. У Кранмера не было бы никаких монастырей, аббатств, часовен и пожертвований, даже самих священников. Только проповедники и Слово Божье!

– Но почему же здесь нет вашего друга, Томаса Кранмера? – нервно спрашиваю я. Я пообещала спасти человека, но не имела ни малейшего понятия о том, как это можно было сделать. Я просто не знала, как побудить короля к проявлению милости.

Маленькие глаза Генриха блеснули в ответ.

– Полагаю, он со страхом ожидает обвинений в ереси и предательстве, – со смешком объявляет король. – Думаю, ждет топота сапог его конвоя, который отведет его в Тауэр.

– Но он же ваш друг?

– Ну, тогда к его ужасу примешивается надежда на мою милость.

– Ваше Величество так великодушны, вы же его помилуете? – пробую я.

Тогда Гардинер делает шаг ко мне и поднимает руку так, словно собирается заставить меня замолчать.

– Прощение – это дело Бога, – объявляет король. – Дело же короля – вершить справедливый суд.

* * *

Генри не дает мне даже недели на осознание величины моей нечаянной радости. Он снова заговаривает со мною всего два дня спустя, воскресным вечером, сразу после вечерни. Я удивляюсь тому, как легко он сочетает благочестие с деловитостью, но, коль скоро его воля – это воля Всевышнего, субботы в равной степени подходят как для посвящения их Господу, так и для решения угодных Ему дел. Придворные следуют из часовни в обеденный зал, через высокие окна которого лились лучи вечернего солнца, когда король внезапно останавливает всех и кивком велит мне приблизиться, переместиться из группы фрейлин в самое начало процессии. Бархатный берет надвинут так глубоко на его лоб, прикрывая редеющие волосы, что мне кажется, будто жемчужины из украшающей его край вышивки смотрят прямо на меня и недобро подмигивают. Король улыбается, и улыбка его должна обозначать радость, но его глаза так же пусты и безжизненны, как и его жемчуг.

Он приветственно берет меня за руку и укладывает ее на сгиб своего локтя.

– Вы готовы ответить мне, леди Латимер?

– Готова, Ваше Величество, – отвечаю я. Теперь, когда я понимаю, что другого выхода у меня нет, мой голос громок и спокоен, а рука, зажатая между его животом, туго обтянутым тканью, и жесткой вышивкой на рукаве, больше не дрожит. Я больше не маленькая девочка, страшащаяся неизведанного, а взрослая женщина, способная встретить лицом свой страх и пойти ему навстречу. – Я молила Всевышнего о том, чтобы он направил меня на путь истинный, и я точно знаю ответ. – Я окидываю взглядом придворных. – Мне объявить его здесь и сейчас?

Он кивает. Ему чуждо понятие уединенности, потому что ему прислуживают каждое мгновение его жизни. Даже когда он тужится в стараниях опорожниться, за его спиной стоят слуги, готовые подать ему полотенце и воду для совершения туалета, или протягивая руку, в которую можно вцепиться, если боль слишком велика, чтобы терпеть ее одному. Когда он спит, в его ногах дремлет паж; он мочится в окружении своих фаворитов; а когда ему приспичит поблевать, кто-то всегда находится рядом, чтобы подставить ему чашу. С чего бы ему стесняться говорить о заключении брака здесь, где все изо всех сил стараются услышать и увидеть как можно больше? Ему нет причин бояться унижения, потому что не найдется той, которая бы ему отказала.

– Я знаю, что обласкана милостью и возвышена среди всех женщин, – я опускаюсь в глубочайший из поклонов. – И сочту величайшей честью, если Ваше Величество возьмет меня в жены.

Король снова берет мою руку и подносит ее к губам. Разумеется, он не сомневался в моем ответе, но ему понравилось, что я вслух сочла себя одаренной милостью.

– За столом будешь сидеть рядом со мной, – объявляет он. – А глашатай сделает объявление.

Он двигается с места с моей рукой, зажатой под его локтем, и мы вдвоем первыми проходим в двойные двери, ведущие в большой зал. Все остальные следуют за нами, леди Мария идет с другой стороны от него. Мне не видно ее за его широкой грудью, да и она не старается взглянуть на меня. Я представляю, как ее лицо замерло в холодном, отсутствующем выражении, и готова поклясться, что оно – точная копия моего. Мы, как две бледных сестры, идем к столу об руку с огромным отцом.

Я вижу, что во главе высокого стола стоит трон и два стула по обе стороны от него – судя по всему, слуги получили распоряжение поставить их таким образом. Кто-то уже знал, что сегодня король потребует моего ответа – и, разумеется, получит его, – и что мы уже рука об руку проследуем к ужину.

Мы втроем поднимаемся на помост и занимаем свои места. Над троном раскрыт великолепный балдахин, но моего стула он пока не покрывает. Лишь только став королевой, я буду вкушать под этим золотым покровом. Я окидываю взглядом зал, сотни лиц, разглядывающих меня. Эти люди подталкивают друг друга локтями и показывают на меня, осознав, что я стану их королевой, до тех пор пока не раздается пение горнов и вперед не выходит глашатай.

Я замечаю, как осторожно выказывает эмоции Эдвард Сеймур, понимая, что новая королева приблизит к себе новых советников, новых королевских родственников, новых королевских друзей и приближенных. Он тщательнейшим образом оценит, насколько серьезно я смогу угрожать его положению шурина короля, брата королевы, трагически погибшей от родильной горячки. Его брата нигде не видно, и я не ищу его глазами. Я смотрю прямо перед собою невидящими глазами, надеясь, что Томас сегодня решил поужинать в другом месте. Мне нельзя его искать. До конца моих дней.

* * *

Я молю Господа, чтобы он направил меня, дабы сбылась воля Его, а моя непокорная воля и неподобающие желания были полностью подчинены божественному плану. Я не знаю, где искать Бога: то ли в старых церковных ритуалах, в образах святых мучеников, в чудесах и старцах – то ли в новых молитвах на английском и самостоятельном чтении Библии. Но я должна Его найти. Мне Он необходим, чтобы подавить мою страсть и обуздать мои собственные устремления. Если мне надлежит предстать пред Его алтарем, чтобы принести клятву верности в еще одном, лишенном любви браке, мне жизненно необходима его помощь и поддержка. Я чувствую нутром, я совершенно уверена в том, что без Божьей помощи не смогу выйти замуж за короля. Я не сумею отказаться от Томаса, если не буду верить, что делаю это ради великой цели. Я не смогу отречься от своей первой, единственной любви, моей нежности, моей страсти к этому удивительному, невероятно притягательному мужчине, если только Божья любовь не займет ее место.