Укрощение королевы - Филиппа Грегори

«Призовите всех мастеров и капитанов, которые были в этом плаванье, и если кто-либо из них сможет сказать, что мы могли провести хотя бы на день больше в Дувр Роуд, Даунс или Болен Роуд, не подвергая себя и королевский флот еще большей опасности, то я готов принять всю вину на себя. А ежели мы действовали сообразно переменам погоды, то не было бы мне большего счастья, если б Его Королевское Величество винил в неудаче погоду, а меня и моих подчиненных оправдал, дабы мы продолжали нести свою службу на море».

– Да, письма он хорошо пишет, – бормочет Генрих. – Никто не может обвинить его в недостатке обаяния. Скольких кораблей мы недосчитались?

– Это сопутствующие потери, милорд, – отвечает Эдвард. Я слышу, как шуршит бумага, когда он передает письмо королю, чтобы тот мог прочитать его сам. – Никто лучше Вашего Величества не знает, с какими лишениями сталкивается правитель, когда вступает в войну. Вы, кто ходил на Францию под парусами в самую злую непогоду! Томасу повезло, потому что он докладывает королю, который лучше всех в христианском мире знает, с какими сложностями сталкивается бравый военный. Вы сами подвергали себя страшной опасности, Ваше Величество, и знаете, что наступает момент, когда человеку приходится полагаться на судьбу и надеяться лишь на то, что она решит дело в его пользу. В этом-то и заключается основа отваги, той самой отваги, которую вы сами так любите, когда мужчина берет свою жизнь и кладет ее на алтарь службы своему королю.

– Он был безрассуден, – говорит король без всякого выражения.

– В сезон штормов, – раздается голос старого герцога Норфолка, Томаса Говарда, – выходить в море было безумием! Почему он не стал дожидаться весны, как мы всегда делаем? Как это типично для Сеймура – полагать, что он обгонит ветер!

– Побережье необходимо защищать от французов, – вмешивается Джон Дадли. – А французы не ждут хорошей погоды. Он не мог рисковать и оставить флот в порту. Что, если бы на них напали? Он пишет, что французские суда могут обстреливать с большого расстояния и ходят с парусами и без них. На их судах есть оружие, они ходят на веслах и могут воевать в любое время года и в любую погоду. Он должен был уничтожить их до того, как они нападут на нас.

Я слышу, как король надсадно кашляет и сплевывает в миску.

– Я смотрю, все вы довольны его поведением, – ворчливо говорит он. В ответ сразу доносится протестующий голос Генри Говарда. – Все, кроме Говарда и его компании, – мрачно добавляет Генрих. – Как обычно.

– Осознанной попытки уничтожить флот однозначно не было, – подводит кто-то итог.

– Ну, а я им недоволен, – говорит Стефан Гардинер. – Он проявил явное безрассудство. И его однозначно следует наказать.

– Легко вам говорить от теплого камина, – бормочет Эдвард.

Я перестаю дышать. Популярность Томаса при дворе играет ему на руку, как и тот факт, что все прекрасно понимают, что он рискует жизнью на море, в то время как они все сидят на безопасном берегу.

– Ладно, он может оставить свои полномочия, – решает Генрих. – Потрудитесь передать ему, что я им крайне недоволен. Он должен прибыть сюда и доложить обо всем мне лично.

Я слышу, как скрипит его кресло и шуршит травяная набивка сидений: король пытается встать. Члены Тайного совета бросаются ему на помощь, а я на цыпочках, практически бесшумно в мягких кожаных туфлях отхожу от дверей. Я уже готова тихонько выскользнуть в прилегающую королевскую спальню и бежать к себе, как замираю в сковавшем меня ужасе. В комнате, кроме меня, кто-то есть. Я вижу в окне силуэт человека, тихо сидящего на подоконнике, прижав колени к подбородку. До этого момента он был скрыт от меня тенью. Это шпион, который тоже застыл в напряжении и следил за мной. Это был Уилл Соммерс, королевский шут. Должно быть, он видел, как я крадусь, как слушаю у дверей, а теперь он видит, как я тороплюсь скрыться в своих комнатах. Виноватая жена, крадущаяся через спальню мужа.