Клятва королевы - К. У. Гортнер

На самом деле невидимый призрак смерти всегда преследовал меня, шел по пятам. То было проклятие нашего пола, наложенное после прегрешения Евы. Женщины умирали при родах каждый день, как простолюдинки, так и королевы. Я размышляла о возможном исходе во время ежедневных молитв, готовила к нему свою бессмертную душу; но в часы, когда я пыталась исторгнуть дитя из своей утробы и мой собственный крик отдавался в ушах, подобно вою обезумевшего животного, мысль эта, казалось, заполнила собой весь мой разум.

А потом, когда над Дуэньясом встало второе октябрьское утро, я открыла рот, и каким-то чудом вместо очередного вопля из него вырвался внезапный вздох облегчения, близкого к наслаждению. Я взглянула между своих забрызганных кровью бедер, увидела, как повитуха подхватывает покрытое слизью тельце, в котором на вид не было ничего человеческого, и с трудом прошептала пересохшими губами:

— Dios mio, это…

Женщины сбились в тесную толпу. Я услышала плеск воды, щелчок ножниц и громкий шлепок. Инес, вся в поту, выглядела так, будто сама рожала, она вытерла мне тряпкой лоб, и мы уставились на одетых в черное женщин.

Они повернулись к нам. Я столь крепко сжала руку Инес, что у нее на несколько дней остался синяк. Повитуха, решившая, что ошиблась в расчетах дня зачатия, подошла ко мне, протянула узловатыми руками голого пищащего младенца.

— Девочка, ваше высочество, — сухо сказала она. — Как видите, вполне здоровенькая.

Словно протестуя против своего прихода в мир, моя маленькая дочь издала вопль, и он эхом отозвался в моей измученной душе.

Фернандо был вне себя от счастья; едва удостоверившись, что со мной все хорошо, он переключил все внимание на маленькую Исабель, названную в честь моей матери. Гордо взял девочку на руки и показал ее, завернутую в бархатные пеленки, всем нашим домашним.

— Она прекрасна, — прошептал он ночью, проскользнув в мои покои вопреки запрету приходить, пока благословение священника не снимет с меня пятно деторождения. Сел на кровать, где лежала Исабель, сжав возле личика маленькие кулачки, и долго молча смотрел на нее, словно на самую большую драгоценность, которую когда-либо видел в жизни.

— Я думала, ты будешь недоволен, что это не мальчик, — наконец сказала я.

— Мой отец действительно расстроен, — ответил он. — И Каррильо тоже. Собственно, монсеньор архиепископ воспринимает случившееся как личную неудачу, бурчит о действующем в Арагоне салическом законе, что запрещает женщинам наследовать трон, и предсказывает катастрофу.

— Глупый обычай — этот салический закон! — воскликнула я. — Как можно исключить половину детей, рожденных от королевской пары? Если я, женщина, считаюсь способной унаследовать корону Кастилии, почему наша Исабель не может иметь такого же права в Арагоне?

Он улыбнулся:

— Я счастлив. Она здорова, а мы молоды. У нас еще будут сыновья.

Я резко взглянула на него, раздосадованная его безразличием.

— Да, конечно, — сказала я. — Только прошу тебя, дай мне сперва прийти в себя хотя бы после этого ребенка.

Его смех разбудил Исабель. Моргнув, она на мгновение открыла прекрасные голубые глаза, а потом снова задремала. Я погладила ее по гладкой нежной щечке, и меня вдруг охватила неожиданная ярость.

— Не позволю, чтобы с ней что-либо случилось, — сказала я. — Кто угодно может быть недоволен сколько угодно, но нежеланной она никогда не станет.

Я перевела взгляд на Фернандо:

— Есть вести из дворца? Полагаю, Энрике сейчас безмерно рад, а Вильена замышляет очередные козни. Ибо из-за этого самого салического закона мы уязвимы по-прежнему.

Глаза Фернандо блеснули.

— Не совсем, — загадочно ответил он и, наклонившись ко мне, заглушил мой вопрос поцелуем. — Ты прошла такие испытания, на которые мало кто из мужчин согласился бы добровольно. Так что войну я пока возьму на себя, а ты позаботишься о нашей дочери, ладно?

Он вышел, прежде чем я успела его остановить. Мне хотелось вскочить с постели, но усталость лишила сил, и я крепче прижала к себе младенца. Хотя у нас была кормилица-крестьянка, отобранная за хорошие зубы, мирный нрав и крепкое телосложение, я втайне кормила Исабель сама, облегчая боль в распухшей от молока груди и создавая дочери репутацию разборчивого едока. Казалось, она росла не по дням, а по часам, и мне нравилось оставаться с ней наедине, забывая обо всех мирских заботах. То был единственный период моей жизни, когда я наслаждалась роскошью. А когда Дуэньяс укутал снег, я могла на время притвориться, будто я — не готовая к бою принцесса, сражающаяся за свои права, но самая обычная мать, всецело поглощенная первенцем.

Так оно и продолжалось. Я посвящала все свое время Исабель, воздерживалась от каких-либо вопросов к Фернандо, когда он приходил поужинать с нами, хотя и знала, что муж проводит многие часы наедине с Каррильо. Однажды я подслушала через дверь, как они с архиепископом кричат друг на друга, а вскоре Фернандо ворвался в мою комнату с побагровевшим лицом и заявил, что Каррильо — своенравный осел, который слишком много думает о себе и очень мало о других.

— Если он осмелится еще хоть раз цитировать мне этот окаянный брачный контракт, клянусь, я за себя не отвечаю! Что случилось с нашим tanto monta, если он смеет утверждать, что я должен всегда следовать его мудрым советам?

Я подошла к камину, чтобы налить ему подогретого сидра.

— Мы действительно согласились считать его нашим главным советником, это часть добрачного соглашения.

— И он постоянно о нем напоминает. — Фернандо осушил кубок. — Мне следовало внимательнее читать этот так называемый контракт.

На миг меня охватила тревога. Каррильо привык поступать по-своему, всегда веря в собственное превосходство, даже когда наставлял Альфонсо. Но Фернандо не был податливым принцем, которому можно диктовать свою волю; своим упрямством мой муж не уступал архиепископу. Не хотелось бы, чтобы они вцепились друг другу в горло — по крайней мере, пока мы ждали ответа на мои бесчисленные и все более негодующие письма Энрике.

— Возможно, мне тоже стоит бывать на ваших встречах, — сказала я. — Наш брачный контракт хорошо мне знаком и…

— Нет. — Он столь резко поставил кубок на стол, что Исабель в колыбели проснулась и заплакала.

Я бросилась к ней, взяла на руки и гневно посмотрела на мужа.

— С Каррильо я сам разберусь, — сказал он, стиснув зубы, и вышел, решительно расправив плечи.

Я покачала Исабель на руках, убаюкивая. Инес, которая молча сидела в углу, чиня мою юбку, вопросительно подняла брови.

На следующее утро я надела лучшее свое серое шерстяное платье, уложила волосы под золоченой сеткой и вошла в зал, где сидели друг против друга за столом Каррильо и Фернандо. Рядом в замешательстве стояли адмирал Фадрике и Чакон.

— Вы ничего не знаете о том, как ведутся дела в Кастилии, — говорил Каррильо, багровый от ярости. — Это не тихая заводь Арагона, где вы можете захватывать города, когда вам заблагорассудится.