Поругание прекрасной страны - Александр Корделл

И поселок встал спозаранку посмотреть, хватит ли у нас духу пойти на завод.

— Дая Проберта так просто не остановишь, отец, — говорю я, тоже садясь за стол.

— И все-таки его пора остановить, — отвечает он, продолжая жевать.

— И кто же это сделает — мы трое?

— Не заводи таких разговоров при матери, Йестин.

— Что? Это еще почему? — спрашивает она.

— Ну и слух! Как у летучей мыши, только поострее. Режь хлеб, женщина, а мужские дела предоставь мужчинам. — И он вздохнул.

— Ах вот как! — говорит она и тычет в его сторону ножом. — А ты забыл, что, если случится беда, это и меня коснется, и Эдвины? Не станет же Дай Проберт тащиться сюда из Нанти только ради того, чтобы покрасить дверь, разве уж дверь какая-то особенная. — Она швырнула нож на стол. — Мортимеры… Всегда Мортимеры, если надо показать пример — ну а после с ними считаются меньше, чем с Тум-а-Беддо или Фирнигами.

Стоило посмотреть, как мы шли в то утро на завод.

Во всех домах на площади горел свет; во всех дворах хозяйки развешивали белье, хоть в такой темноте и веревки-то не увидишь; их мужья, которым вовсе незачем было вставать так рано, курили в дверях, а в палисадниках такая суета, будто все сегодня едут на ярмарку. На Северной улице — то же самое. В Ряду не светилось только два окна. Даже Полли Морган стояла перед «Барабаном и обезьяной», а во дворах Лавочного ряда собирались кумушки и трещали как сороки.

Джетро шагал между отцом и мной. Он работал в кузнице Гарндируса вместе с Робертсом, — хорошо, что не на вагонетках, подумал я, там ничего не стоит прикончить человека, а потом сослаться на несчастный случай. О матери и Эдвине я не беспокоился. До сих пор Проберт никогда не трогал женщин, были у них карточки союза или нет.

— Если они придут, то придут сегодня, — сказал отец, словно подслушав мои мысли.

— Да, — ответил я.

— И я поговорю с ними по-своему, понял, Йестин?

— Свалишь первого, кто подойдет? В Блэквуде пробовали начать такой разговор. Когда Проберт его закончил, у них на всех четверых осталась одна целая нога. — Я шел по дороге, не замечая бледного света утренних звезд.

— Ну а как бы ты взялся за Проберта? — В его словах чувствовалась улыбка.

— Как? Купил бы для нас троих карточки союза и ушел бы со смены, — ответил я. — От честной драки я не бегаю, но «быки» нападают по шестьдесят за раз.

— За нас вступится поселок.

— Поселок? — Задрав голову, Джетро посмотрел на отца. — Сосед Тум-а-Беддо сказал — к черту Мортимеров, коли уж дело дошло до «шотландских быков»; он собирается, чуть завидев Дая Проберта, удрать подальше в горы.

— Таких, как Тум-а-Беддо, в поселке, слава Богу, немного, — ответил отец. — Поселок за нас вступится.

— Чего ради? — возразил я. — Нам ведь платит Крошей Бейли.

— Вот что, дурень, — сказал он, теряя терпение. — Платят нам здесь. Это только графа в счетных книгах, понял? Только запись такая. А важно, на какого хозяина мы работаем.

— О Господи! — сказал я. — Когда нынче ночью Дай Проберт выломает нашу дверь, ты объясни ему про счетные книги. Он ведь и до пяти считать не умеет.

— Пусть только придет! — завопил Джетро, размахивая кулаками. — Я ему так дам, что он полетит в палисадник Тум-а-Беддо, а потом закопаю на баптистском погосте.

— Не то ты не понимаешь, не то не хочешь понять, — сказал отец, зло глядя на меня.

— Я-то понимаю, а вот поймет ли Проберт? Это он решает, кого избить.

— Я его до смерти убью, вот попомни мои слова, — хорохорился Джетро, все еще молотя воображаемого противника.

— Ну, уж я не знаю, кто здесь дурень, — сказал я, поглядев на Джетро.

— А я не знаю, кто из моих сыновей лучше, — сказал отец. — Десять лет назад ты рвался бы в драку почище Джетро. А теперь ты скулишь про стачки да про карточки союза. И что это за молодежь, черт ее разберет!

Я не ответил. Не посмел. Его несправедливые попреки жгли меня как огонь. Из глупого упрямства он ничего не желал слышать о союзе, а расплачиваться за это придется не только нам, но и матери и сестрам. Он презирал наше поколение за то, что мы не хотели пресмыкаться перед хозяевами, как пресмыкался он сам, как пресмыкался его отец. Из-за их слепой покорности и понадобились союзы; ведь если бы прибыль делилась честно, хватило бы на всех. В то утро я по-новому увидел моего отца: арендатор, который низко кланяется, когда мимо проходит помещик. Он не хотел, чтобы мы сопротивлялись хозяевам, пившим нашу кровь. Он был против союзов, которые отстаивали интересы рабочих; против обществ взаимопомощи, которые кормили голодных; против Хартии, которая обещала нам человеческие права и была создана смелыми и мудрыми людьми — людьми вроде Ловетта и О'Коннора, героев моего поколения.

Мы шли по дороге, а заря разгоралась все сильнее. Наверное, где-то шли и другие скебы, которым придется поплатиться за свою смелость, но когда мы спускались к печам Гарндируса, мне казалось, что мы — единственные хозяйские прислужники во всей стране.

Подошла новая смена, из печей выпускали чугун, и на лицах вокруг я видел ненависть. Десятник Идрис стоял у Второй печи, подтягивая пояс.

— И чего вы лезете на рожон? — сказал он. — Образумился бы ты, Мортимер: Дай Проберт неподалеку, а у тебя две женщины в доме.

Рабочие у печей пробивали летки, и чугун, плюясь пламенем, растекался по изложницам. Все глаза были устремлены на Мортимеров. На Мортимеров, которые были записаны в книгах Нантигло и вышли на работу, когда в Нантигло стачка.

Отец ничего не ответил.

— Ради всего святого, — шепнул мне Уилл Бланавон, — ты-то какого черта сюда приперся? А еще член союза.

— Я как мой отец, — ответил я.

— Вы оба ополоумели. Да опомнись же. Завтра или послезавтра в Гарндирусе тоже начнется стачка.

А со всех сторон сходились рабочие: подвозчики, рудокопы, дробильщики известняка, крепильщики — кончалась смена. И пока мы ждали у пышущих жаром печей, чтобы управляющий начал перекличку, все они смотрели на нас. Опершись на лопаты и ломы, прислонившись к вагонетке или растянувшись на куче шлака, они смотрели на нас. Вместе с Гриффом подошел Оуэн Хоуэллс, заложив руки за пояс и широко ухмыляясь.

— Сколько ни ищи, дьякон, — сказал он, — во всем Писании такой глупости не отыщешь, а ведь ты не раз советовал мне туда заглянуть. Проберт доберется до вас обоих и спустит с вас шкуру.

И больше никто с нами в этот день не заговаривал, даже с Джетро.

— Вот тебе наши соседи, — сказал я отцу, — и ведь их нельзя за это ругать.

Мы вернулись домой засветло, и опять весь поселок глазел на нас. Смерклось, потом стало совсем темно. Ужинали мы молча. Лицо матери было спокойно, но в глазах застыла тревога. Страх был на лице Эдвины, страх — в ее дрожащих руках. Сперва мы было решили отослать ее к Снеллу в Абергавенни, но потом отец передумал. Когда семья начинает разбегаться, дом гибнет, сказал он.