Лихорадка - Лорен Де Стефано

Клэр опускается рядом со мной на колени. Мягким голосом она просит Мэдди посмотреть на нее. Сначала та мотает головой, больно попадая лбом мне по ключице, но в конце концов поворачивается.

Клэр вытягивает палец, и, не касаясь лица Мэдди, отводит прядь ее гладких темных волос.

— Как тебя зовут, крошка? — спрашивает она.

— Мэдди, — говорю я, изумляясь тому, что в моем голосе звучит серьезная готовность защищать девочку. — Ее зовут Мэдди. Она не говорит.

— А откуда ты?

Клэр по-прежнему адресует свои вопросы Мэдди, но бросает быстрый взгляд на меня.

— Из веселого района в Южной Каролине, — отвечаю я.

Хотя, может, это была Джорджия? Прошло всего несколько дней, а мои воспоминания стали спутанными и странно бесцветными. Даже когда я думаю про шарфы и украшения мадам, они представляются мне серыми и блеклыми.

Я понимаю, что меня начинает терзать скорбь. Я горюю о брате. Эта мысль потрясает меня.

— Ее мать зовут Сирень, — добавляет Габриель.

— Нет, — возражаю я. — Там всем девушкам давали новые имена по цветам.

Теперь я вижу, к чему все идет. Мэдди цепляется за меня изо всех сил. Тревога на лице Клэр. Сходство между Клэр и Сиренью. Сходство между Клэр и Мэдди.

«Г-Р-Е-Й-С Л-О-Т-Т-Н-Е-Р» синим карандашом. Дочь Клэр. Настоящее имя Сирени.

Книга Сирени вернулась домой без нее.

— Как такое возможно? — шепчет Клэр.

Этот же вопрос уже давно стал для меня привычным.

Только спустя полчаса Мэдди перестает за меня цепляться — да и то лишь потому, что Клэр ставит на стол блюдо с овсяным печеньем.

В углу комнаты стоит пустая консервная банка, в которую падают капли с почерневшего пятна на потолке. Одна капля, потом еще одна: кусочки мыслей, которым там и не удается соединиться в нечто существенное.

Я вижу, что Габриелю стало лучше, потому что он тут же хватает печенье. Меня же, наоборот, подташнивает. Мэдди изворачивается у меня на коленях и тянется к блюду. Глаза у Клэр покраснели, они слезятся, и поэтому у сироток тоже глаза на мокром месте. Они тянут ее за платье, словно хотят залезть.

Пока печенье пеклось и остывало, Клэр рассказала нам историю.

Жила-была девочка по имени Грейс Лоттнер, которая хотела стать учительницей. Она помогала заботиться о сиротках, живших у них с матерью в доме. Читала им, готовила для них еду, укрывала одеяльцами. К двенадцати годам ее чудесные глазки и веселая улыбка, а также длинные ноги и кожа цвета кофе превратили ее в красавицу.

Как-то рано утром она ушла в школу — и больше не вернулась домой.

Клэр не в силах заставить себя произнести вслух остальное. Но это неважно. Я и сама могу сообразить. Сирень — Грейс Лоттнер — захватили Сборщики и продали в публичный дом. Она забеременела и, возможно, попыталась сбежать, но в итоге попала к мадам.

Я смотрю, как капли воды плюхаются в банку. Клэр сидит напротив и наблюдает за мной. Поднимаю на нее взгляд, и она спрашивает:

— С тобой все нормально, малышка? Лицо у тебя вроде горит.

Почему-то я не могу ей отвечать. Кажется, у меня нет сил даже на то, чтобы открыть рот. Внезапно мне хочется одного — заплакать.

Габриель приходит мне на выручку и говорит, что, наверное, я просто страшно измучена. А потом объясняет, сколько нам пришлось добираться досюда, и рассказывает о попытке Сирени — нет, не Сирени, Грейс — сбежать с нами. Вот только она не смогла перелезть через изгородь.

Грейс. Поначалу я не воспринимаю Сирень как Грейс. Я видела, как она натирала руки и длинные-предлинные ноги сверкающим лосьоном, как делала прическу и складывала в улыбку губы, накрашенные ярко-красной помадой. Но потом вспоминаю, какой нежной она была с Мэдди, как бережно расчесывала мне волосы — и мне становится больно за нее. Какой живой она была по сравнению с радужными девицами мадам! Какой умной и красивой! И насколько сломленной.

Сайлас, который к нам так ни разу и не подошел, сейчас стоит в стороне и наблюдает за мной.

— Почему вы за ней не вернулись? — спрашивает он.

Я чувствую, как щетинится Габриель из-за обвиняющего тона Сайласа, но вопрос адресован мне — и он предоставляет мне на него ответить.

— Она нас прикрыла, — говорю я. — Мы спрятались, а она сказала, что мы убежали. Она знала, что Мэдди с нами и что будет лучше, если мы ее заберем, спасем от риска быть пойманной.

Сайлас издает звук, одновременно похожий на смешок и всхлип. Я смотрю на него: его бледное лицо покраснело, светлые глаза блестят от непролитых слез.

— Благородно! — фыркает он.

— Мадам решила убить Мэдди! — огрызаюсь я. Не знаю сама, откуда взялся этот гнев. Я словно сижу в стороне и слушаю уставшую девушку, чей голос похож на мой. — Ты того места не видел, а я видела! Мы сделали все, что смогли. Если хочешь спасти ее — вперед! Сколько угодно!

Комната внезапно становится вдвое ярче, и я заставляю себя успокоиться — как бы снова не отключилась или не разрыдалась. Сайлас отворачивается и бормочет что-то про слабость и что Грейс осталось жить меньше года.

Клэр сидит прямо, положив руку на руку. Она не позволяет эмоциям овладеть собой. Она не добивается, чтобы Мэдди признала ее бабушкой, и не поднимает шума из-за сломанной руки девочки. Она не приказывает Сайласу прекратить бормотание, а мне — не пыхтеть так яростно.

Вместо этого она делает долгую паузу, а потом говорит:

— Я буду очень рада оставить Мэдди у себя. Вы ведь для этого ее сюда привели?

Так вот в чем причина моего гнева и неотступной тяжести, которая свинцом давит на сердце.

— Мы привели ее сюда, — отвечаю я очень осторожно, справляясь с собственным изумлением, — потому что нам больше некуда идти.