Рыцарь любви - Эмма Орчи

От дружной ветки отлученный,

Скажи, листок уединенный,

Куда летишь?

Жюльетта приостановилась. Ей стало нестерпимо жаль эту бедную одинокую девушку. Что будет с ней без крова, без друзей? Совесть заговорила в ее душе. С сегодняшнего утра она лишилась душевного покоя, а впереди одиночество с вечным сознанием совершенного греха, искупить который не хватит целой жизни.

– Жюльетта! – послышалось за ее спиной.

Виконтесса быстро поднялась с колен, вытерла глаза и устыдилась своей слабости. Это Поль… он не должен знать, что она страдает.

– Вы уходите? – спросил Дерулед.

– Да, у меня есть маленькое дело.

– Не могу ли я попросить вас на минуту в свой кабинет, если ваше дело не очень спешно?

– Оно очень спешно, гражданин Дерулед, однако после своего возвращения я, может быть…

– Но я сейчас должен оставить этот дом, мадемуазель, и мне хотелось бы проститься с вами.

Дерулед посторонился, давая ей пройти. В его голосе не было ни малейшего упрека, и это смирило Жюльетту. Она вошла в комнату Деруледа, носившую отпечаток привычек энергичного, делового человека. На полу стоял чемодан, уже совершенно завязанный; на нем лежал кожаный портфель для писем и бумаг с маленьким стальным замком. Этот предмет приковал внимание Жюльетты. Очевидно, в нем-то и находились все документы, о которых Дерулед говорил накануне с Блейкни и которые подтверждали его донос.

– Вы очень добры, мадемуазель, что согласились на мою, может быть, самонадеянную просьбу, – мягко сказал Дерулед, – но сегодня я покидаю этот дом, и у меня явилось эгоистичное желание услышать, как вы своим милым голосом пожелаете мне счастливого пути.

Большие, лихорадочно горевшие глаза Жюльетты различили теперь в полумраке комнаты фигуру Деруледа, лицо и поза которого выражали безграничное уважение, почти благоговение. Какая жестокая ирония! Пожелать ему счастливого пути – на эшафот! Сделав над собой невероятное усилие, виконтесса слабым голосом проговорила:

– Вы уезжаете ненадолго, гражданин депутат?

– В наше время, мадемуазель, всякая разлука может оказаться вечной. Я уезжаю приблизительно на месяц для надзора за несчастными узниками в Консьержери.

– На месяц! – машинально повторила она.

– Да, на месяц, – улыбнулся Дерулед. – Правительство, видите ли, опасается, что ни один из заведующих тюрьмой не устоит против чар бедной Марии Антуанетты, если долго будет находиться вблизи нее, поэтому они меняются каждый месяц. Я пробуду там весь вандемьер. Надеюсь вернуться оттуда раньше осеннего равноденствия, но… кто знает?

– В таком случае, гражданин Дерулед, сегодня мне приходится пожелать вам счастливого пути надолго.

– Вдали от вас месяц покажется мне целым столетием, – серьезно сказал он. – Но… – Он остановился, пытливо вглядываясь в ее глаза. Он не узнавал веселой Жюльетты, внесшей столько света в его мрачный старый дом. – Но я не смею надеяться, что одна и та же причина могла бы заставить вас называть нашу разлуку долгой, – тихо закончил он.

– Вы не поняли меня, гражданин Дерулед, – поспешно сказала Жюльетта. – Вы все были так добры ко мне… однако мы с Петронеллой не можем больше злоупотреблять вашим гостеприимством. У нас есть в Англии друзья…

– Я знаю, – спокойно перебил он, – что с моей стороны было бы чересчур самонадеянно ожидать, чтобы вы остались здесь хоть часом больше необходимого, но боюсь, что с сегодняшнего вечера мой дом не будет служить вам надежной защитой. Разрешите мне устроить все для вашей безопасности, как я устраиваю это для своей матери и Анны Ми. У берегов Нормандии стоит готовая к отплытию яхта моего друга, сэра Перси Блейкни. Паспорта для вас готовы, и сэр Перси или один из его друзей доставит вас на яхту невредимыми, он обещал мне это, а ему я верю, как самому себе. С вами поедут моя мать и Анна Ми. Потом…