Дерзкая - Крис Кеннеди

Совсем не к месту у нее появилось желание просунуть руку между его бедер, как засовывают маленький кусочек пергамента между дверью и косяком, и почувствовать его тепло: «А оно там есть», – с тоской подумала она.

Как долго можно чего-то хотеть, даже не зная об этом? Ева хотела очень долго, и теперь все ее тайные мечты были перед ней, воплощенные в нем, Джейми.

Она чуточку скосила глаза на его переплетенные пальцы, покоившиеся на твердом плоском животе. Что он сделает, если она сейчас подойдет и опустится на колени возле него? Выхватит нож и приставит ей к горлу? Схватит ее как рыбу? Потребует ответов, которые позволял до сих пор утаивать?

Ева была не настолько глупа, чтобы думать, что обманула его своими рассказами. Но и себя не обманывала. Она не была наивной и понимала, когда мужчина хочет женщину, и знала, как женщина может хотеть мужчину. И в данный момент Ева была как раз именно такой женщиной. Да, желание просунуть руку между его бедрами соблазнительно; вопрос в том, что она намерена делать потом.

На этот вопрос ответа не было. Конечно, она никогда не посмеет признаться Джейми, что жаждет его прикосновений, но этот порыв, это желание приводили ее в крайнее замешательство – как уроки отца Питера, направленные на то, чтобы заинтересовать, начинались с малой крупицы знания, в котором она была уверена, а затем уже приводили к осознанию, что, оказывается, ей абсолютно ничего не известно о самых обыкновенных вещах.

«– Ева, кто может принести больше всего вреда своим врагам, а пользы – друзьям, во время болезни?

– Врач.

– А от кого больше всего пользы и больше всего вреда в море во время шторма?

– От лоцмана.

– Значит, когда море тихое, врач не нужен?

– Ну конечно, нужен.

– А лоцман в спокойном море?

– Очень нужен.

– Очень нужен, Ева».

Ей хотелось опуститься на колени перед этим мощным богом, распустить шнурок его лосин, прижаться губами к твердому животу, провести пальцами вверх по груди. И тогда он, может быть, положит руки ей на плечи и наклонится поцеловать? Обхватит руками за талию, поднимет и усадит к себе на колени, раскроет ей губы своими губами и поцелует, как тогда в таверне? Трепет волной прокатился по ее телу.

Сейчас Ева чувствовала себя совершенно дикой. Ей нестерпимо хотелось коснуться губами его шеи, открыть рот и втянуть эту теплую солоноватую кожу. Отросшая за несколько дней щетина колола бы ей язык, но ее это не остановило бы: жажда была безмерной, неутолимой.

Она направила бы его руку к своему бедру, как он делал это раньше (ох-как-нежно, ох-как-умело), и решительно впустила бы его язык к себе в рот. Она могла бы слышать собственное дыхание, с шумом вырывающееся сквозь приоткрытые губы в тишине ночи. Она раскрылась бы для него, ответила на его поцелуй…

Ева перевела взгляд вверх, на его лицо, и наткнулась на широко открытые глаза.

Он наблюдал за ней.

Он все понял.

Она вздрогнула, как от порыва ветра, и в смущении отвернулась, беззвучно, горячо, прерывисто выдохнув.

– Идите сюда.

От звука его раскатистого голоса она едва не подскочила.

Властность в словах, властность в тоне – во всем, и только просьба прокатилась по поляне беззвучно, как крадущийся тигр:

– Пожалуйста…

Она потянулась вниз, оперлась ладонями о землю, неловко согнула колени и наклонилась вперед, не повернув головы.

– Идите сюда, Ева.

От его хриплого шепота мурашки пробежали по ее телу как от порыва ветра. Она легла на бок лицом к деревьям, замерев и едва осмеливаясь дышать. Повторит ли он еще раз?

О, почему он не повторил снова? Снова, снова и снова?

Она лежала, отвернувшись от костра, и всю ночь напролет ощущала, как взгляд его синих глаз жжет ее, разогревая сильнее, чем пламя.