Невеста Субботы - Екатерина Коути

— Интересно, почему так? — удивляюсь я.

— Это только у вас в Луизиане женщины сами ведут дела. В Англии все обстоит иначе. Рынок — мужская территория, сунешься туда, и, поверь, тебе быстро дадут укорот.

— Вот именно, — тихо, но со значением говорит Джулиан.

Всхлипы Мари перерастают в истерические рыдания. По кивку Джулиана Дезире выводит ее из гостиной, бережно придерживая за локоть, и мы остаемся втроем. В лице Олимпии ровным счетом ничего не изменилось. Оно кажется маской, и, учитывая ее худобу, маской посмертной.

— Вы полагаете, что маму убил один из конкурентов?

— Необязательно конкурентов. Это мог быть ее компаньон или поверенный. Поскольку мадам Ланжерон вела дело через агентов, вероятно, под чужим именем, отнять ее капитал будет не так уж сложно. Убийца об этом позаботился. Тут еще вот какой момент. Драгоценности мадам не были похищены, однако же в ее кабинете не осталось бумаг. Убийца забрал архив подчистую. Полагаю, документы и являлись целью его визита.

Сердце мое гудит, как колокол, сзывающий рабов на полевые работы.

Не могла же я, в самом деле, проломить тете череп, куда-то спрятать шуршащий ворох бумаг, после чего вернуться к двери опочивальни и рухнуть как подкошенная? Или могла? Если же предположить, что я ни в коей мере не причастна к смерти Иветт, то мамино письмо наряду с другими документами попало в руки настоящего убийцы. Значит, мы с Дезире ступаем по тонкому льду.

— Как по-вашему, мистер Эверетт, полиция сумеет поймать негодяя?

— Не думаю. В настоящий момент мистер Локвуд занят тем, что обшаривает лондонские доки в поисках свирепого негра, или переодетой моряком гориллы, или иного порождения своей неуемной фантазии. А при этом главная улика была у него под носом. И он ее, конечно, проглядел.

— Что за улика, Джулиан?

— Полюбуйтесь.

Подойдя к круглому столику, он достает из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумажку и неспешно ее разворачивает. Мы с Олимпией подскакиваем. Что там — пуля? Или клок волос? К нашему разочарованию, на белом фоне темнеют крошечные серые стружки. Но Джулиан, вынув спичку из плоского серебряного коробка, чиркает ею о кирпич внутри камина и подносит поближе к своей находке. От жара стружки шевелятся и собираются в блестящие капельки. Трогаю одну из них — на подушечке пальца остается пленка.

— Воск?!

— Верно, воск. А знаете ли, где я добыл сей образчик? Соскреб бритвой с замочной скважины на одной двери. А знаете ли, куда вела сия дверь? На черную лестницу дома, где сейчас я имею удовольствие с вами беседовать.

— Проклятье! — всплескивает руками Олимпия. — Кто-то сделал оттиск и изготовил ключ!

— Очевидно, что злоумышленник тщательно спланировал проникновение в ваш дом, мисс Ланжерон. Обзавелся ключом и, надо полагать, изучил расположение комнат, не упустив из виду и такой факт, как хорошая звукоизоляция. Ведь никто не слышал ни звук удара, ни… иные шумы, сопровождающие подобные… происшествия. Я бы посоветовал вам на некоторое время покинуть дом…

— Еще чего! Что я, барсук, чтобы меня можно было вытравить из моей норы? Ни я, ни Мари отсюда не уедем. А вы с Дезире съезжайте, если есть охота, — говорит кузина равнодушно. Держу пари, на следующий день она не вспомнила бы, как нас зовут.

— Я вас не оставлю, — заявляю я, а про себя едва не кричу от радости.

Сомнений быть не может — убийца не я!

Олимпия торопливо дергает за сонетку, вызывая Нэнси, и вместе с ней покидает гостиную. К похоронным хлопотам прибавилась новая забота — как можно скорее поменять все замки. Мы с Джулианом вновь остаемся наедине, но уединение уже не угнетает нас, как вчера.

Джулиан заметно оживлен. Бесформенное платье, в котором я похожа на нахохлившуюся ворону, вызывает его одобрение. Воротник под горло, кандалы манжет и ворох мятых креповых рюшей куда приятнее на вид, чем сорочка из тонкого льна.

— Есть ли новости от мистера Локвуда? — начинаю я.

Похлопав по дивану, приглашаю жениха присесть, но он слишком взвинчен, чтобы усидеть на месте, и предпочитает расхаживать по гостиной.

— Локвуд не сделает новый выпад, покуда не соберет улики, кои, по его мнению, докажут вашу вину. На ваш приговор он возлагает большие надежды. Не удивлюсь, если он уже видит себя на должности младшего комиссара полиции, а со временем и старшего. Дело за малым — доказать общественности, что столица кишит кровожадными иностранцами, как работный дом тараканами. И лишь он, непревзойденный Уильям Локвуд, очистит Лондон от накипи и скверны. Однако у меня на мистера Локвуда имеются иные планы. — Полуприкрыв глаза, он разминает пальцы и громко похрустывает суставами. Готовится к бою. — Локвуд жаждет суда — что ж, будет ему суд. Только приговор ждет его самого — приговор за вопиющую некомпетентность. Заглядывая в будущее, я вижу мистера Локвуда констеблем в Бомбее, где ему придется штрафовать рикш за превышение скорости и собирать мзду с уличных факиров. Не то чтобы я желал зла ближнему своему, — спохватывается Джулиан, — но пресечь злоупотребление властью — долг любого христианина.

Я согласно киваю, как и положено невесте, плющом обвившейся вокруг могучего дуба-жениха. А про себя думаю, что мистер Эверетт вышел на тропу войны. Нанесенное мне оскорбление задело его за живое. Он ни за что не успокоится, пока не увидит врага попранным — раздавленным — униженным. Пока не сорвет с него покровы, обнажив пред людьми, как меня обнажили в то утро.

Везет же мне на мстительных мужчин. Один, чуть что не по нему, пускал в ход плеть, другой повязал мою сорочку себе на копье и рвется в бой. Судебный зал Олд-Бейли станет его ристалищем.

Ох, попала я между двумя жерновами! Ни мистер Локвуд, ни тем более Джулиан Эверетт не выпустят меня из хватки, покуда не доищутся до правды. А какова она, эта правда? Если бы мне знать!

— В нашем общем деле я рассчитываю на вашу помощь, Флора. То, что вы отказались давать показания в отсутствие жениха, делает вам честь. Но со мной вы должны быть предельно откровенны. Я ведь могу на это рассчитывать?

— Конечно, Джулиан.

— Очень хорошо, — заявляет он, потирая руки. Они такие сухие, что кажется, будто между ладонями проскочит искра. — Тогда поговорим о ваших припадках.

Вздрогнув, я загоняю ногти в плюшевый подлокотник. Я сказала ему, что брожу во сне, но не упоминала о других симптомах душевного нездоровья.

— О моих припадках? Что вам о них известно?

— Только то, что поведала мне Дезире еще вчера, когда вас допрашивал Локвуд. На ее памяти припадки случались с вами несколько раз.

— Послушать Дезире, так я просто-напросто психопатка.

— Вовсе нет. Ваши припадки, Флора, не суть патология. — Джулиан замирает на смятом от ходьбы ковре и с важностью поднимает указательный палец. — Напротив, они свидетельствуют о деликатности нервной системы. И о том, что в вас преобладает женственность. Das Ewig-Weibliche[37], как сказал бы Гете. Это же прекрасно!