Евгений, Джек, Женечка - Ольга Горышина

— А цветы сажать умеешь? — нашёлся с ответом Джек.

— Не умею.

— Научу. Ты только поспи сначала, потому что тебе понадобится много сил, а когда проснешься, мы высадим мамину розу. По рукам?

И она пожала протянутую руку — у меня на глазах. И еще у меня на глазах навернулись слезы — Сомов будет торчать тут до самого вечера. Не собрался проторчать, а точно проторчит, заручившись поддержкой маленького ребенка. Манипулятор хренов! А был такой хороший мальчик… Талькова играл на гитаре. Казался хорошим… Был в моих глазах хорошим, пока действительность не сорвала с них розовые очки.

Я не хочу видеть его за моим столом! Не хочу! Это неправильно — после стольких лет отчуждения вдруг сделать вид, что мы друзья детства. Да, я пригласила его сама, но до получения приглашения он раскрыл дверь в мой мир с ноги… С чего-то там решив, что я столько лет с замиранием сердца ждала его возвращения. Какое мое слово убедило его в том, что после всего со мной можно замутить — и что я не против наставить мужу рога?

Женечка, доченька, жуй уже быстрее — ты же обычно не просыпаешь столько каши! Да хоть руками собери! Хоть ртом! Только бы выйти скорее из-за стола. Полдня прошло, а в животе всего один глоток кофе и один кусочек сыра, но и этого, кажется, много — все просится наружу. Мне необходимо сбежать хотя бы наверх, чтобы меня отделяли от Сомова хотя бы потолочные балки. Возможно, услышав из комнаты сына голос его отца, я сумею поддержать шаткие основы моего старого мира… До той самой поры, покуда не встану крепко на ноги в моем новом, я заручусь поддержкой Влада — буду играть в примерную жену.

— Чем Ярослава кормить, если спустится? — услышала я уже будучи на лестнице.

— Сам себя покормит, не маленький! — ответила Сомову, не обернувшись.

Глаза б мои тебя, Евгений Владимирович, не видели! Но Женечка так не считала, она подтянулась на перилах и заявила взрослым голосочком:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Ярик кашу не любит. И суп не ест.

— У меня все съест, — выдал в ответ Сомов.

И в этом я не сомневалась — как и в том, что мне необходимо поскорее сменить первый этаж на второй, чтобы не устроить при детях скандал, причины которого я не смогу им внятно объяснить. Доживем до вечера, и больше этот человек не переступит порог моего дома — моего, пойми ты это, Сомов, и прими.

Наверху тепло — даже слишком. Я открыла окно пошире и оставила дочку в одним трусиках. Присела на край кровати, поправляя тонкое одеяльце. На меня смотрели большие глаза, и я поняла, что несмотря на сходство со мной маленькой, глаза у Женечки все же папины. И взгляд — перед которым не солгать. Но я и не лгала никогда Владу, я просто не говорила о том, что продолжало меня мучить. Мне нужно было оставить все проблемы в Питере, но я зачем-то перетащила их в Москву. Этот город слезам не верит, и я не плакала все эти годы, ни разу. Почему же сейчас у меня дергается глаз?

— А он не уйдет? — не унималась вредная девочка, не желавшая спать.

— Не уйдет, спи!

Не уйдет, к сожалению… Потому что у него что-то на уме, как и у меня… Тянуть время, не спускаться. Пусть Ярослав принимает огонь на себя. Но огня не было — я услышала только громкий шепот Сомова, призывающий моего сына к тишине. Что они там делают пятнадцать, двадцать, тридцать минут? Если я просижу у детской кроватки вечность, то сама усну. Вот бы закрыть глаза и проснуться в реальность, в которой нет никаких призраков прошлого.