Твоя жестокая любовь - Юлия Гауф

Меня все время преследует неотвратимое чувство, что я застряла, увязла, как муха в паутине. Скоро придет паук, и сожрет меня. Ощущение это пропадает лишь тогда, когда Влад рядом — как же резко, как внезапно у нас все закрутилось.

Не знаю, как я жила без него. Не понимаю. То не жизнь была, а существование.

И он любит меня! Любит! Он сказал это, произнес самые важные в моей жизни слова, и они безотрывно звучат в моей голове набатом: люблю, люблю, люблю…

Лишь в его руках удалось забыться, разум сохранить, который я потерять боялась, когда от мамы выбегала. И все — равно ведь люблю ее.

Она не чудовище, она больна. Больных судить нельзя.

— Вера, какого черта ты девственницей оставалась до таких лет?

Вот ведь мужлан.

— До каких лет? Я что, старая? — приподнялась, и взглянула на Влада с угрозой. — Мне всего девятнадцать. Да и не до гулянок мне было.

Не хранила я себя специально, и значения не придавала тому факту, что невинна. Просто гинекологическая подробность, и глупыми казались эти танца с бубном вокруг девственности, но сейчас мне почему — то невероятно важно, что именно Влад первым был. Пусть даже ему это было бы безразлично, главное, что мне это важно.

— Нику мать тоже никуда не отпускала, — заметил он, и я невольно поежилась при упоминании имени, на которое отзывалась столько лет. — Вера, почему ты так реагируешь?

— Я… я скучаю по ней. Давай не будем, — посмотрела умоляюще, а в ответ холод, который растаял от его улыбки.

Глупый. Все еще злится на меня, что я место его сестры заняла. Хорошо, что Влад ничего не знает, и дай Бог, чтобы никогда не узнал.

А вообще, плевать на все, я впервые в жизни счастлива!

— Я в душ, — он легко поднялся, и я в который раз восхитилась его телом — поджарым, мускулистым, сильным. — Присоединяйся.

— Я потом, — смутилась, представив нас вместе под душем — нет, это гораздо интимнее, чем секс.

Так страшно сближаться с Владом, и невыносимо быть поодаль. Он — моя мания, дает мне силы идти дальше, но все время на кончике языка неотвратимость, что все конечно.

Выдохнуть, сбросить напряжение я могу лишь оставшись одна, сбросить вуаль очарования, чуть понизить температуру кипящей крови от близости Влада. И подумать о том, что дальше делать.

Маму я видеть не хочу. Любить… нет, любить не перестану, но она тоже своего рода очарованием была, и оно развеялось дымом, остались лишь угольки правды — неприглядной и мерзкой. Не я одна во всем виновата, она тоже, она больше, чем я натворила. Наверное, хорошо, что она в Израиль без меня летит, так я сумею справиться с собой, и желать ей лишь добра.

— Влад, — крикнула, устав от вибрирующего на столе телефона, — тебе кто — то названивает.

В душе слышны лишь звуки льющейся воды, и я смотрю на экран. А затем трезвею окончательно — звонит отец Влада, и мой приемный отец. Настойчиво звонит уже раз эдак пятый.

Евгения Александровича я всегда побаивалась и уважала — и когда была вхожа в дом старшей подруги, и когда стала членом семьи. Больше боялась, чем уважала, и никогда не любила. Он всегда смотрел на меня, как на диковинного зверька, от которого непонятно, чего ждать, и при таком отношении полюбить сложно. Да и не искали мы любви друг друга: у меня была мама, у него Влад.

А сейчас Влад у меня.

Может… может, он узнал о нас? Влиятельный ведь человек. Узнал, и запретит Владу быть со мной, и тогда…

— А что тогда? — прошептала, гипнотизируя взглядом переставший трезвонить телефон. А затем раздался звук уведомления о сообщении, и я, недолго думая, прочитала его.

«Я все знаю. Ты заигрался, сын. Нужно поговорить, перезвони. Срочно».

Заигрался…

* * *

— Жесть! — единственное, что смогла Катя сказать.

Да, жесть, и еще какая.

С ней единственной я смогла поделиться всем, без утайки, поняв, что попросту взорвусь, если хоть кому — то не расскажу обо всем.

— Скоро все наладится.

— Уверена? — подруга скептически подняла бровь, и вечная ее несерьезная насмешливость уступила место поддержке. — Вер, ты рассказать должна Владу.