Французская любовь - Елена Смехова

Впрочем, это, пожалуй, перебор. Однако если подобная регулярность устраивает обоих — пуркуа па? В наших семьях у супругов-родителей всегда были отдельные спальни, вот мы с Мадлен благополучно и продолжили их славную традицию. Благо мне лично столь интенсивно, как прежде, уже не требовалось…

С годами, как это ни печально, сначала угасают страсти, а за ними постепенно и потребности. Такие однообразие, тоска и скука — эти отношения. В данной сфере уже мало что может меня удивить. Тем более растревожить. Взбудоражить. Возбудить. Заставить хоть что-то чувствовать, проще говоря.

«На брачном ложе гибнет не меньше надежд, чем в могиле», — заметил однажды мой любимый Бальзак.

По всей видимости, я действительно слишком увлекся своим фильмом. Вот в чем причина дискомфорта….

В Россию мне надо, в Москву! Только там я неизменно воскресаю.

Телефон… Вспоминай, Жерар, вспоминай! Он был удивительно простой: дважды повторяющаяся тройка цифр и пятерка в конце… Пятерку помню… В конце… Ну, а что в начале?..

— Жерар, дорогой, поторопись, самолет через четыре часа, такси ждет внизу, убегаю на лекцию, проводить не смогу.

— Спасибо, Мадлен, милая, в том нет нужды. Мои вещи собраны?

— Да, твой кофр внизу. Плащ с кашне — на вешалке.

— Ты звонила в аэропорт? Вылет подтвердили? Задержки нет?

— Все в порядке. Твой рейс сто двадцать пятый. Не забудь зонт!

Сто двадцать пять! Гениальное совпадение! Мой рейс — сто двадцать пятый, а московский телефон чертовки — 125-125-5! О, манифик!

— Добрый день, профессор. Мое имя — Жерар. Беспокою вас из Парижа. Могу я поговорить с вашей супругой?

— Одну минуту. Подождите, пожалуйста.

Глубокий, прекрасный, волнующий баритон. Женщины, наверное, до сих пор обмирают от этого голоса. (И не только женщины, черт меня подери.) Почему же он не стал актером? Интересно было бы узнать…

— Алл-о-о?

Забытая манерность, привет тебе!

— Бонжур, ма шерри! — бесцеремонно застаю чертовку врасплох.

— О, мон шер… — По тону слышно, что не ждала меня. — Какими судьбами?

Неисповедимыми судьбами, крошка. Сам не рассчитывал тебя услышать. Се ля ви!

— Я не вовремя?

Молчание. Собирается с силами. Надо ей помочь. Как-нибудь так ненавязчиво…

— Сколько лет, сколько зим!.. — Пожалуй, так.

— Какими судьбами? — переспрашивает настырно.

Ждет от меня запоздалого раскаяния, вероятно.

— Звоню из аэропорта. Через четыре часа я буду в Москве, мечтаю тебя увидеть и заключить в объятия. Что думаешь по этому поводу?

— И… и надолго в наши края? — Определенно тянет время.

— В Москве буду ровно два дня, затем лечу в Питер, оттуда вернусь еще на пару-тройку дней и — в Алматы… Дальше поглядим, как пойдут дела. Так ты готова меня принять?

Ну… скорее, скорее отвечай!

— Конечно, конечно, мы с мужем будем рады видеть тебя у себя. Правда, дорогой? — елейно обращается в безответную пустоту.

— О’кей! И когда?

После недолгой заминки получаю желаемый ответ:

— Мы ждем тебя к вечернему чаю.

Отлично. Я рассчитывал услышать именно это. Итак, полдела сделано. Пока я буду в воздухе, она придет в себя, все осмыслит и — захочет взять стремительный запоздалый реванш. Продемонстрировать, так сказать, свои достижения во всем блеске. Превосходно. Пусть и старается, и демонстрирует… Это самое лучшее прикрытие… Моя ГЛАВНАЯ цель не должна быть очевидной.

В аэропорту я купил «Chablis Grand Cru Bougros». Около пятидесяти франков. Ради такого события следовало раскошелиться. Можно было, конечно, купить и более дорогое, к примеру, «Chвteau Latour»,(«Chвteau Lafite Rotschild»), или мои любимые «Chвteau Mouton Rotschild» и «Chвteau Haut Brion», или в крайнем случае «Chвteau Margaux», но не хотелось чрезмерно показывать свою заинтересованность. Это могло вызвать подозрение.

В Москве шел гадкий колючий дождь. Хорошо, что Мадлен напомнила про зонт и кашне. Умница Мадлен. Как же я сам заранее не озаботился прогнозом погоды?

Прием был устроен эффектный, надо отдать чертовке должное.

Видно, не забыла меня, видно, крепко застрял я в ее душе, раз так расстаралась.

Как-то, правда, усохла она за эти годы… потеряла былой лоск… и упругость… Похоже, непростую борьбу пришлось ей выдержать, чтоб заполучить такого выдающегося мужа!

Интересно, каким же заключительным выстрелом добила она его? Слабо верится, что его можно было бы поймать в сети сообщением о внеплановой беременности…

Он сидел в своем кресле. Отчего-то я сразу догадался, что это его любимое кресло — так уютно-расслабленно он в нем расположился. За эти годы он почти не изменился — та же величественная осанка, та же роскошная шевелюра, наполовину тронутая сединой, тот же благородный профиль, те же бледные, холеные руки…

Толпа собралась весьма разнородная, экзотическая даже на первый взгляд.

По какому принципу в субботний вечер они приглашают гостей, я так и не смог постичь.

Это походило на слет многокрасочных птиц — так несуразно хаотично выглядели собравшиеся за столом одинокие разновозрастные дамы, непрерывно лопочущие про искусство. Между собою явно не слишком знакомые, но отчего-то все на один лад возбужденные, перебивающие друг друга и строящие мне глазки.

Чертовка дирижировала этой стаей, и вид у нее был торжествующий. Со стороны же все выглядело достаточно комично.

Я старался быть куртуазным, отвечая на многочисленные бессмысленные вопросы и стремясь — ненавязчиво — обратить на себя внимание одного-единственного необходимого мне здесь человека. Но нам так и не дали возможности пообщаться — за весь вечер обменялись лишь двумя-тремя незначительными фразами.

Он так и просидел в своем любимом кресле, потягивая привезенное мною нежное, бархатистое вино, раскрывающее тонкий ароматический букет белых цветов и вяленых фруктов, и отстраненно смотрел на окружающих своими огромными грустными глазами.

И такая вековая печаль сквозила в этом глубоком взгляде, что до меня постепенно дошло: он устал от суеты; возможно, он осознал, что совершил ошибку; он несчастен, наконец! Да, именно так — он трагически несчастен в этой своей новой жизни.

И мне вдруг нестерпимо остро захотелось дотронуться до него.

— Вы курите, профессор?

— Уже нет, бросил в прошлом году.

Осечка.

— Вам нужна компания? — следом за мной вышла Галина — одна из подружек чертовки и самая тихая из присутствующих дам, чем-то напомнившая мою давнюю знакомую Зину. Она весь вечер отмалчивалась, а тут решила, вероятно, откорректировать свою оплошность. Пока мы курили, она не закрывая рта щебетала, позволяя мне, таким образом, поразмыслить.