Поругание прекрасной страны - Александр Корделл

— Приятный сегодня вечерок, мистер Мортимер!

— Очень приятный, мистер Хэнди.

— Слишком приятный, чтоб добрым людям путаться с «шотландскими быками» и анархистами и бить друг друга по голове ножками от стульев, — сказал Диг Шон Фирниг и снял с головы Билли Хэнди шапку: на темени у того красовалась шишка величиной с утиное яйцо — моя работа.

— Дубовыми ножками от стульев, — мрачно пояснил Билли Хэнди.

— Но мы до этого сукина сына еще доберемся, извините за грубое слово, дьякон, — сказал Диг Шон.

— И скоро, — добавил Билли Хэнди. — Он меня изукрасил, но я его не так еще отделаю, и уж в ход пойдут не ножки от стула, а железные прутья, не так ли, Йестин Мортимер?

— Ясно, — сказал я.

Мы пошли дальше и свернули на Главную улицу.

— Скверное это дело — ударить человека вооруженной рукой, — сказал отец, — даже такого, как Билли Хэнди! Благодарение Богу, что мой сын не совершает подобных подлостей, а не то мне пришлось бы отбить у него к ним охоту кнутом. По мне нет хуже человека, чем тот, кто нападает сзади.

— Да, — ответил я, вспотев.

Около школы тоже толпился народ. Многие кивали или с уважением кланялись отцу. И вдруг к нам подошел мистер Гволтер — один глаз заплыл, шарф в крови, пивной дух такой, что зайди он в молельню, весь лак со скамей облез бы.

— Руку, мистер Мортимер, — шатаясь, воскликнул он. — Мы с товарищами из общества проучили-таки «быков», и я горжусь этим. И если мой Уилли вырастет таким, как ваш Йестин, храбрым и сильным, как лев, я Бога благодарить буду.

— Да, да, — сказал отец с улыбкой, которую приберегал для недоумков, и легонько отодвинул его. — А теперь иди-ка, брат, домой к жене.

— А пить Йестин умеет — не в вас пошел, — продолжал Гволтер (я мысленно посылал на его голову все известные мне проклятия), — знаю, что вы в рот спиртного не берете. Но по части драки он вас стоит. А как он себя сегодня показал! Я теперь на него поставлю хоть против Большого Райса.

— Всего хорошего, мистер Гволтер, — сказал отец, решительно отстраняя его с дороги, и мы двинулись дальше. Я шел и чувствовал, как все во мне холодеет.

— До чего человека пьянство доводит, — проговорил отец, когда мы отошли подальше. — От пива да от драки у него в голове помутилось — путает тебя, видно, с Мо Дженкинсом.

— Да, — ответил я. По спине у меня ползли мурашки.

— Тот ведь всегда в шествиях участвует и пьет на праздниках общества?

— Да, — ответил я.

— А ты был в Абергавенни и к «Барабану и обезьяне» даже близко не подходил, так ведь?

Я закрыл глаза. Пот лил с меня градом.

Дальше мы шли молча. Я искоса поглядывал на его белую рубашку. На душе у меня кошки скребли. Я солгал отцу первый раз в жизни, и, кажется, это будет последний — вид у него был страшный.

— Отец, — сказал я, останавливаясь. — Я пил с Мо Дженкинсом на их празднике и ходил с шествием и дрался ножкой от стула.

— Молодец, сынок, — ответил он, глазом не моргнув. — Никогда не жди, чтобы тебя выдал иуда. Легче мне потерять обе руки, чем слышать ложь из уст своего сына. Ты хороший мальчик, Йестин.

Никогда в жизни я не чувствовал такого облегчения.

— Спасибо, отец.

— Но ты солгал, хотя и признался во лжи, — продолжал он, — и за это должен быть наказан. Пошли теперь домой, и я тебя так проучу, что до Рождества не забудешь.

Мать сидела за прялкой у очага и, казалось, вся ушла в работу. Эдвина в углу читала Библию. Ни та ни другая бровью не повела, когда я вошел в комнату, и я понял, что здесь час назад меня судили, признали виновным и произнесли приговор.

— Пошел в спальню, — сказал отец. — Пьянство и драки нельзя терпеть в порядочной семье, их надо искоренять, пока не поздно.

— О Хайвел, — всхлипнула мать.

— Замолчи, женщина! — прикрикнул на нее отец. — Ты что, хочешь, чтоб мои дети пили, дебоширили и дрались ножками от стульев? Не можешь на это смотреть — уйди куда-нибудь.

Мрачное место — лестница, когда она ведет к месту казни. Каждая ступенька скрипит, как телега, в которой преступников возят на плаху. Вхожу в спальню. Сажусь на кровать Морфид и жду. Дверь отворяется — вскакиваю на ноги. Но это мать.

— Мальчик мой! — со слезами говорит она. — Что ты наделал! Отец еще ни разу не бил никого из детей.

— Не расстраивайся. Это мне надо расстраиваться.

— Милый мой, — шепчет она, — это все из-за пьянства. Ну, с обществом связался, ну, подрался — это пустяки, но пьянство — это дьявол, это горе в доме, так что уж потерпи ради меня, хорошо?

Вот утешила!

— Иди-ка скорей вниз, — говорю я, — а то тебе тоже достанется.

Только ушла мать, пришла Эдвина. Куда девался весь лед — ревет в три ручья.

— Йестин, — рыдает, — о, Йестин!

Беда с этими женщинами — только что сердились, а через минуту слезы льют от жалости. Дрожат, с лица побледнеют, руки трясутся, хотят тебя укрыть, утешить, защитить. Слабые создания, и ты с ними слабеешь. Ну их.

Лучше уж иметь дело с отцом.

Хлопнула задняя дверь, хлопнула дверь на кухню.

— О, Хайвел! — воскликнула мать и повисла на нем.

— Отойди! — рявкнул он.

Шаги на лестнице, тяжелые шаги великана. Дверь чуть не слетает с петель.

— Пошла отсюда! — отшвыривает он Эдвину.

Хлопает дверь спальни, так что с потолка сыплется штукатурка, и вот он стоит передо мной.

— Ладно, — говорит, — я тебе покажу, как драться ножками от стульев, сукин сын!

Да. Мне есть чем вспомнить тот вечер, когда я впервые приобщился к политике.