Семь ночей в постели повесы - Анна Кэмпбелл

Джозеф не мог этого вынести. Он развернулся лицом к Сидони:

– Не обманывайся, будто я хороший человек.

Потрясенная, она уставилась на него.

– Думаю, ты лучше, чем сам о себе думаешь.

Его смех был отягощен горечью.

– Мои грехи уличают меня.

Он надеялся напугать ее, чтобы заставить отступить, но ему следовало бы знать, что из этого ничего не выйдет.

– Назови хоть один. Говорят, исповедь облегчает душу.

Он едва удержался от резкого ответа, что у него нет души. Раньше Джозеф сказал бы, что это истинная правда, но под влиянием Сидони осколки его чести, стеная, стремились в муках возродить к жизни его душу. Может быть, потому она еще оставалась девственницей спустя почти три дня в его доме?

– Какой только чепухи не болтают.

– Ты сам заговорил о своей порочности. Я просто хочу убедиться, насколько ты на самом деле плох. – Сидони замолчала, убирая назад хлещущую по лицу прядь. Ветер крепчал. – Назови какой-нибудь свой скверный поступок, который выходит за все рамки, и я оставлю тебя предаваться романтическим размышлениям о своих прегрешениях.

– Очень смешно.

Он уже сто раз пожалел, что бросил ей вызов. Но потом с отвращением вспомнил, как она смотрела на него, когда он отдавал ей свой сюртук. Стратегия, возможно, требовала притвориться перед ней приличным парнем, но перспектива ее горького и неизбежного разочарования заставила съежиться. Уже не в первый раз после знакомства с Сидони он проклинал эту неудобную, вынужденную честь, которая мешала его коварным планам.

– Ты кого-нибудь убил? – Она думает, что его беспокоят какие-нибудь пустяки.

– Не собственными руками, – огрызнулся Джозеф, повернулся и зашагал дальше по берегу.

Она поспешила нагнать его.

– Расскажи мне.

Его так и подмывало послать ее к черту, однако он остановился и повернулся к ней. Если она так горит желанием счесть его преступления, что ж, он расскажет ей. Но как выбрать одно злодеяние из сотен позорящих его?

– Хочешь знать, убил ли я кого-нибудь?

Она тоже приостановилась, мудро сохраняя между ними дистанцию. Вероятно, догадалась, что он недалек от того, чтоб схватить ее за плечи и хорошенько тряхнуть.

– Да.

Глаза его сузились, и он ответил с надменной, нарочитой медлительностью:

– Моя дорогая, я убил тысячи.

Сидони спрятала руки в юбках, чтобы не дать сильному ветру поднять их и скрыть внезапную дрожь.

– Я тебе не верю.

Улыбка превосходства, которую она уже возненавидела, искривила губы Меррика.

– Клянусь могилой матери – это правда.

Потрясение быстро прошло, и здравый смысл вернулся. Сидони поняла, что он играет с ней в игру, отвратительную, гротескную, но есть в этой игре и какой-то особенный трюк.

– Как?

Веселость его испарилась, и она увидела, что Джозеф пожалел, что открыл ей даже эту малость.

– Я не горжусь этим, Сидони. Оставь.

Нет, нет и нет! Впервые после утренних поцелуев ей удалось пробить броню, в которую он заключил свои эмоции. Она хотела знать о нем все. Не для того, чтобы ненавидеть, нет. Слишком хорошо она сознавала, что уже давно прошла ту точку, где могла его ненавидеть. Вот вам и смелые заявления о том, что она презирает весь мужской пол.