Зимняя корона - Элизабет Чедвик (Англия)

Вустер, Пасха 1158 года

Генрих ненадолго вырвался из бешеного вихря своей жизни, чтобы побыть с Алиенорой в их покоях. Назавтра им предстояло принять участие в пасхальной службе в Вустерском соборе, а затем – в пиршестве. Мероприятия официальные, и они оба обязаны предстать в коронах.

Надежда Генриха на то, что Алиенора снова понесла, в ноябре не оправдалась, но она забеременела после рождественских праздников и накануне уже почувствовала, как шевелится во чреве ребенок. Когда родится новый малыш, Ричарду исполнится только год и Годиерна еще будет его кормить.

– Я тут подумал о традиции носить корону, – сказал Генрих. – Четыре раза в год. Церемонии утомляют, требуют расходов, а сколько эта штука весит… К чему все это – все и так знают, что я король.

Алиеноре очень нравились торжественные события, когда она надевала корону, но Генрих всегда был нетерпелив, скучал и проявлял беспокойство, притопывал ногами, барабанил пальцами.

– И что же ты предлагаешь?

– Чтобы мы оставили наши короны в алтаре собора на постоянное хранение и надевали их только по особым случаям. Надоело всякий раз возиться с ними. Корона для меня, а не я для короны.

По его тону Алиенора поняла, что супруг осуществит задуманное, не слушая никаких возражений. Он был твердо убежден в прочности своей власти, и монархические регалии для ее подтверждения ему не требовались, но ведь подданные хотели видеть его во всем блеске королевского величия.

– А что на это скажет твоя мать? Ты же знаешь, как она крепка в своих убеждениях. Вряд ли ей понравится, что ты пренебрегаешь торжественными мероприятиями и ношением короны, учитывая, сколько сил она положила на то, чтобы эта корона досталась тебе. Для нее это символ победы.

– Моя мать далеко от Англии, – пренебрежительно проронил Генрих, – и хотя я ценю ее советы, я не всегда следую им. Она правит по-своему, а я по-своему. И не нуждаюсь в побрякушках. Пускай другие красуются в шелках и мехах. Вот мой канцлер в этом мастак, он-то обожает подобные зрелища. И зачем лаять самому, если есть пес?

Алиенора промолчала. Генрих, очевидно, уже все решил, а значит возражать бессмысленно. Что же до Бекета, то тут он прав. Многие с недоумением взирали на канцлера, тратившего немыслимые суммы на пышные туалеты, развлечения, охотничьих ястребов и борзых собак. А вот Генрих только забавлялся и всячески потакал его слабостям, как богатый покровитель, наблюдающий за изголодавшимся ребенком, который набивает рот за господским столом. Иногда король поддразнивал Бекета: то, едва вернувшись с охоты, весь мокрый от пота, ворвется в его столовую и бросит потрошеного зайца прямо ему в тарелку; то заставит канцлера подарить свой роскошный плащ уличному попрошайке. Однако при этом Генрих щедро вознаграждал Бекета, ибо весьма ценил его незаурядные идеи и изощренный ум, способствующий поступлению доходов в казну. И в конце концов, чего ради Генриху самому терпеть всю эту суету с церемониями, коли ему они досаждают, а его канцлеру доставляют удовольствие? Человек, способный быть снисходительным к слабостям своего подданного, воистину обладает величием.

* * *

Во время торжественной службы в Пасхальное воскресенье Генрих и Алиенора возложили свои церемониальные короны к высокому алтарю Вустерского собора. Желто-красные отблески свечей отражались в золоте и драгоценных камнях, как будто диадемы излучали силу монаршей власти. Король и королева стояли рука об руку. Трехлетний Гарри протянул руку к позолоченному серебряному венцу на своей голове; нижняя его губа дрожала, в глазах собрались слезы.

– Что случилось, малыш? – склонилась к нему Алиенора.

Мальчик гордо стоял рядом с родителями, олицетворяя их плодовитость и надежную преемственность династии, и вел себя идеально, но Алиенора знала, что маленькие дети непредсказуемы и могут в любой момент разразиться рыданиями. Королева бросала взгляды по сторонам, отыскивая глазами Годиерну.

– Я не хочу класть свою корону на алтарь, – отчетливо и настойчиво проговорил Гарри. – Она моя.

Алиенора слегка улыбнулась:

– Что ж, хорошо. Тебе и не придется. Лишь король и королева могут сделать это, а ты пока что только принц. – Она украдкой взглянула на Генриха, и оба едва заметно улыбнулись.

– Это хорошо, что ты понимаешь, что значит владеть чем-то, – отметил Генрих. – Но запомни мои слова, сынок: пройдет много времени, прежде чем ты станешь носить большую корону и узнаешь, как она тяжела.

* * *

Генрих вместе со своим канцлером уселись перед очагом, цедя вино и трепля уши дремлющей борзой. Они только что закончили играть в шахматы, оба удовлетворенные тем, что каждый из них выиграл и проиграл по одной партии, а значит ни один не обошел другого. Теперь, в конце этого весьма удачного дня, они обсуждали государственные дела и опустошали кувшин вина.

– Сегодня, когда я смотрел на вашего наследника с венцом на челе, ко мне пришла мысль, – проговорил Томас.

– Правда? – Генрих заинтересовался.

Канцлер сдвинул повыше рукава, как будто собирался приняться за дело. Рукава были оторочены черным соболем и расшиты жемчужинами и драгоценными камнями. Будь Бекет королем, он ни за что бы не положил корону на алтарь. Он бы брал ее с собой в постель, спал бы с ней, спрятав под подушкой, и демонстрировал при каждом удобном случае.

– Что теперь у тебя на уме?

– Я размышлял о малолетней принцессе Франции Маргарите. Что, если нам обручить детишек?

Генрих оживился и вскочил с места. Ему нравились их с Томасом полуночные беседы. Никогда не знаешь, что он выдаст в следующий момент. В искусстве строить хитроумные планы и проводить их в жизнь ему не сыскать равных.

– Ты говоришь о брачных узах между моим сыном и французской принцессой?

Томас отхлебнул вина из серебряного кубка:

– С помощью этой п-помолвки вы могли бы уладить разногласия относительно Вексена и поддерживать мир с Францией. Если Людовик так и не родит сына, то в свое время муж Маргариты станет чрезвычайно важной фигурой. Вы ничего не т-теряете, сир, в любом случае т-только выигрываете.