Грешный любовник - Джулия Росс

Сильвия взглянула на решительное лицо Хартшема, когда тройки побежали голова в голову – шесть лошадей, с огромной скоростью заворачивающие к чернеющему потоку. Каменная арка моста очень узкая. Двое саней не могли проехать по нему рядом: только одни, те, что вырвутся вперед.

Весело сверкая глазами, Дав вновь обратился к лошадям ясным и спокойным голосом, перекрывавшим звон бубенцов:

– Ну, мои прекрасные, птицы мои, теперь пошли!

Вспарывая ночь, серые рванули и оставили Хартшема позади. Они мчались к последнему повороту. Мост доставался им! И она получит лошадь! И сможет проследить за Давом, когда он в очередной раз скроется среди таинственных улиц Лондона!

Гнедые нагоняли их снова. Прижав уши, они летели, почти распластавшись над землей. Когда тройка Дава гладко вошла в последний поворот, Хартшем принялся дергать вожжи.

Задирая покрытые пеной морды, разевая раздираемые удилами рты, его обезумевшие гнедые, вместо того чтобы повернуть, рванули сломя голову вперед, мимо каменных арок моста, и влетели прямо в реку. Лошади Хартшема заскользили копытами, лед под ними проломился, и они оказались по колено в черной воде. Сани опрокинулись, деревянные ободья с хрустом переломились, давя бубенчики. Лорд Хартшем и его камердинер исчезли под обломками саней.

– Два, – проговорил Дав, когда копыта его серых благополучно загрохотали по камню моста. – О, проклятие!

Костры впереди ярко освещали путь к победе. Три роскошных мерина готовы украсить конюшню Дава, причем один из них в качестве собственности его секретаря. И, однако, он заставил лошадей сделать/круг, поворачивая назад. Жучье-зеленый камзол мелькнул мимо них, когда лорд Боун промчался по мосту мимо последнего костра. Скрипя полозьями, сани его скрылись в ночи.

– Прости, Джордж, – извинился Дав. – Мы только что проиграли гонку.

Он остановил серых. Прежде чем он увидит, какое у нее лицо, Сильвия соскочила с саней и, подбежав к мордам лошадей, взяла их под уздцы. Позорные слезы жгли ей глаза. Они проиграли. Дав вышел из гонки.

Бархатные морды дышали теплом и невинностью ей на руки, а Дав между тем скользил по берегу вниз, к обломкам саней в реке. Лорд Хартшем сумел выбраться из воды. Новый любовник Мег стоял, опершись рукой о каменную стену моста, и смотрел на обломки своих саней.

– Дьявол все побери, – заметил он. – Давенби, ты? Мой чертов камердинер ухитрился стукнуться так, что потерял сознание.

Дав уже вытаскивал из воды слугу лорда. Держа бесчувственного мужчину на руках легко, будто ребенка, он усадил его в собственные сани.

Хартшем, с которого так и текло, подошел вслед за ним, а потом с неловким видом толокся рядом, пока Дав искал у бесчувственного слуги пульс.

Хартшем вздрогнул.

– Боже мой, он жив ли?

– Он оправится, – успокоил его Дав. – Крепкий парень, один удар по голове его не убьет. Но он насквозь промок и замерзает. Отвезите его в Грэнхем-Холл, Хартшем. Да и самого себя заодно.

Лорд Хартшем ковырял снег носком туфли.

– А как же вы, Давенби? И ваш секретарь? Улыбка Дава показалась мягкой в темноте.

– Сани выдержат только двоих, милорд, да и серые уже устали. Вы промокли, и вам опасно оставаться на морозе. А с нами все нормально. Мы приведем вашу тройку домой.

Какое-то мгновение Хартшем молча смотрел на него. Затем его снова стала бить дрожь.

– Я настаиваю, – повторил Дав. – Берите же мои сани. Мег не поблагодарит нас, если вы умрете здесь от переохлаждения. – Он усмехнулся. – Все равно лорд Боун уже выиграл эту чертову гонку.

Хартшем кивнул и сел в сани рядом с обмякшим телом камердинера. Сильвия отпустила лошадей и отошла. Сани тронулись и быстро поехали к Грэнхем-Холлу.

Они с Давом остались одни.

Темное безмолвие простиралось вокруг. Белые поля убегали вдаль к залитому ярким лунным светом горизонту. Тишина была абсолютная, если не считать слабого позвякивания сбруи гнедых, которые все еще стояли в воде. Его лицо казалось призрачным в лунном свете, умное, прекрасное, как лицо божества. Время тянулось, словно некая тонкая шелковая лента все еще обещала хрупкую связь, а потом оборвалась.

Дав круто развернулся, вновь вошел в черную воду и вытащил нож. Он обрезал упряжь, оставив гнедым только удила и укороченные поводья.

Сильвия тоже пошлепала по воде помогать и подхватила лошадей под уздцы. Ледяная вода обжигала лодыжки и заставила ее вспомнить: «Я мальчик! Я не жду, что меня будут укутывать, утешать, лелеять, как если б я была существом хрупким...»

– Ты верхом ездить умеешь? – спросил Дав.

– Да.

– Хорошо.

Лошади послушно последовали за ними на берег. Дав провел пальцами по костям и сухожилиям, проверяя, не получили ли лошади повреждений, а Сильвия гладила их черные бархатные носы. Сердце ее ныло, как если б она только что понесла великую потерю. Она замерзла. Горе одолевало ее, одинокое и несущее с собой пустоту. Она не выиграла лошадь! О Боже! Ей стало грустно, потому что роскошная, прекрасная скачка закончилась!

Она бы, разумеется, поступила точно так же, как и он, и вернулась бы помочь Хартшему и его камердинеру, но подобная неудача нисколько не уменьшала ее безумного огорчения. Из-за утраченной победы. Из-за утраченного навсегда ослепительного момента совместного безумия...

– Лошади будут только рады вернуться домой шагом, – резко ворвался в ее мысли спокойный голос Дава. – Все волнения позади. Давай помогу.

Она согнула колено и позволила ему подсадить себя на спину гнедого. Конечно же, она умела ездить верхом. Но она никогда раньше не ездила без седла.

Скрыв глубоко в сердце свое нелепое горе от проигрыша, она сама себе усмехнулась не без жалости. Ах, да что там! Зато ее жизнь одаривала по-другому: например, сейчас ей выпала верховая прогулка без седла при лунном свете.

Дав запрыгнул на другого гнедого, а третьего повел в поводу.

– Итак, возвращаемся, дабы утопить наши печали в белом испанском вине, – возвестил он.

– Не следует ли мне, сэр, сначала сказать несколько слов о вашем благородстве? – осведомилась она, нарочно придав своему голосу некоторую насмешливость и даже нагловатость, как пристало бы мальчишке, хотя по его голосу она поняла, что он и взвинчен, и напряжен.

От удивления он даже рассмеялся.

– Боже мой, нет!

– Мы могли выиграть. Лорд Хартшем вполне мог бы спасти своего камердинера собственными силами.

– Они оба насквозь промокли. Его человек потерял сознание.

Может, ей только показалось, что он напряжен?

– Лорд Боун, очевидно, не обременен подобной совестливостью.

– Ему и не требовалось проявлять совестливость. Мы уже занялись пострадавшими. Кстати сказать, ноги у меня совершенно заледенели. Может, пора в путь?