Дважды дрянь - Вера Колочкова

Нет, конечно, первое время ей очень тяжело жилось. Будто добавилось к ее собственному в отношении мужа невольному коварству еще и Димкино предательство, повисло камнем на шее. А потом заботы материнские хлынули, все камни с собой унесли. Темка простужался часто, всеми болезнями детскими выболел, которые только придумать можно. Да еще и Леня переезд затеял – тесно ему показалось в старой квартире. Дела на дядиной фирме шли лучше некуда, и возможности потратиться на жилье появились уже настоящие, можно сказать, амбициозные. Чтоб с расчетом на будущее. Чтоб всем места хватило. Леня решил даже, что и Анне Альфредовне пора бы к ним переселиться на жительство, чтоб Майе с ребенком помочь. Мама пусть с годовалым Темкой сидит, а Майя учиться пойдет. И Анна Альфредовна сына в этом решении поддержала.

Хотя, если честно, и мороки же им выпало с врожденной деликатностью Анны Альфредовны! Переехав к ним, она принялась самоустраняться из жизни молодых так пугливо и трепетно, что иногда все получалось в точности наоборот. То есть Анна Альфредовна старалась изо всех сил вести себя так, чтоб в их молодую жизнь не дай бог никаким боком не влезть да любопытством ее не поранить, а они за ней бегали, чтоб как раз этой своей жизнью в полной мере и поделиться. Наверное, всегда так бывает. Когда к тебе лезут – ты прячешься, частоколом городишь свою территорию, а бегут от тебя деликатно – сам догоняешь, томимый желанием отдать всего себя на блюдечке.

Темке еще и двух лет не исполнилось, когда Майя поступила в университет на филфак. Как сейчас говорят, на платной основе. На бюджетное место она и не претендовала – все равно школьной подготовки для поступления в такое престижное учебное заведение ей бы не хватило. Леня вон с золотой медалью школу окончил – и то с трудом поступил в свое время. А платно – это ничего, это нормально. Кстати, он сам и настоял на ее поступлении именно в университет. Она хотела просто педагогическим довольствоваться, тем более два года ей бы зачли, наверное. Но спорить не стала. Как муж решил, пусть так и будет. Она вообще с ним никогда не спорила.

В общем, жизнь как-то образовалась, наладилась, вошла в колею привычного и приличного семейного постоянства, душевного уютного мирка с торопливыми совместными завтраками, нервными Майиными сессиями, Лениной от бизнеса законной усталостью, Темкиным первым забавным хулиганством… Анна Альфредовна бабушкой и нянькой оказалась замечательной, еще и порядок в доме успевала блюсти, практически полностью освободив Майю от домашнего быта. Та и впрямь вскоре почувствовала себя на свободе, даже где-то, может, не женой да невесткой себя почувствовала, а балованной дочкой-студенткой, которая живет себе на маминых с папой хлебах. Даже выражение лица особенным каким-то стало – лениво-легкомысленным. Имеют, имеют над нами силу внешние обстоятельства! Когда нет особых проблем – мы беззаботны и легки, как дети, и носим в себе эту беззаботность, не сознавая ее преходящей прелести. А подул ветер в другую, в мало-мальски заботную сторону – и плечи сами тянутся вниз, и глаза смотрят в землю, и губы скобкой, и лицо замыкается в маску тревоги. Даже походка меняется резко и сразу – так и чешем по своим заботным делам, скукожившись да отклячившись, как определила женскую долю забавная секретарша в одном из любимых народных фильмов.

Образовался у нее и свой круг студенток-подружек. Общежитских в основном девчонок, балованным легкомыслием явно не озадаченных. Они мигом распознали в ней свою, тоже с серебряной ложкой во рту не родившуюся. Даже несмотря на дорогую одежду распознали. И на видимую глазом беззаботность. Наверное, отличается все-таки беззаботность та, которая от рождения человеку как благо дается, от беззаботности-подарка. Что – подарок? Он подарок и есть. Пусть хоть золотой-бриллиантовый. Он голодной заботной юности никогда не прикроет. Она все равно наружу выглянет в определенный момент – у кого пониманием да врожденной жалостью к себе подобному, а у кого, наоборот, преувеличенно горделивым к ближнему пренебрежением.

Майя была из тех, которые пренебрежением не страдают. Тащила с собой на занятия кучу бутербродов с сырокопченой колбасой, чтоб всем хватило, и денег будто бы взаймы давала, и дома у них вечно толклись общежитские, привечаемые доброй хлебосольной Анной Альфредовной. Леню за грозного мужа девчонки тоже не держали – обращались с ним вольно, по-свойски. Особенно по праздникам у них весело было. Пироги, смех, Темкин счастливый визг. Но главная подружка у Майи все ж одна была – Маша Стрелкова из далекого города Уссурийска. Маруся. Как Марусю в такую даль учиться занесло, она сама никогда не рассказывала. Да Майя ее и не спрашивала. Раз не хочет, пусть не говорит. Мало ли, у кого какой скелет в шкафу в родном городе остался. Лишь иногда, в разговорах, обиняком, давал этот Марусин скелет о себе знать, обрастал вдруг болезненными грустными эмоциями…

– Майка, ты ничего странного в поведении Ленкином не заметила? – спросила она у нее как-то вечером, отпивая чай из большой кружки. Время было совсем уже позднее, и Майя оставила ее у себя ночевать, и поила чаем в большой уютной кухне.

– Нет. А что такое, Марусь?

– Ну здрасте – что? Сама не замечаешь, что ли? Не видишь, как она вовсю к твоему Лене клеится?

– Ой, да ну тебя! – тихо засмеялась Майя. – Я уж думала, и правда чего с Ленкой случилось нехорошее…

– А ты вот зря смеешься, между прочим! Вот у таких, как ты, слепых идиоток, мужиков и уводят прямо из стойла! Я против Ленки, конечно, ничего не имею, она нормальная девчонка, но ты тоже ворон-то не лови!

– Слушай, Марусь… А что, Леня и впрямь ей нравится, да? – с искренним интересом в глазах потянулась к подруге Майя. – Вот прямо всерьез нравится? По-настоящему?

– Ты так спрашиваешь, будто даже гордишься этим обстоятельством…

– А может, и правда горжусь?

– Вот и плохо, что гордишься! Нормальная баба задуматься должна, затревожиться, на ревность изойти, а она, видишь ли, гордится! Ты чего, Майка?

Хмыкнув, Майя откинулась на спинку стула, замолчала, стала смотреть куда-то поверх Марусиной головы. А правда, ревнует она Леню или нет? Все-таки нет, наверное. Вот приятно ей – это да. Как будто похвалили ее за что. Так, наверное, матери бывает приятно, когда ее дитя кому-то от души нравится. А ревность… Нет, нету никакой ревности. Вот когда там, в той жизни, Динка ей вдруг призналась, что тоже Димку любит, никакой такой приятности у нее на душе и близко не было. Она ж помнит это состояние! Напала на нее тогда страшная перепуганная растерянность – что, мол, теперь делать-то? Пожалуй, эта растерянность и покруче обычной ревности была…

– Еще, главное дело, переспрашивает – по-настоящему нравится, не по-настоящему… Какая разница, Майка? – недовольно на нее взглянув, продолжила разговор Маруся. – И вообще, при чем тут само это понятие – нравится, не нравится…

– Как это – при чем? Ты что такое имеешь в виду?

Маруся тоже хмыкнула и тоже откинулась на спинку стула, стала смотреть Майе в лицо грустно и загадочно, как смотрят умудренные печальным жизненным опытом женщины в лица юных несмышленых дев. Потом заговорила тихо и грустно: