Сейчас или никогда - Элизабет Адлер

Потягивая кофе, она быстро проглядывала текст сценария, с каждой минутой убеждаясь, что он написан превосходно.

— Ну что ж, я уже готова принять свое второе лицо, — шутливо оповестила она Хелен Росс, которая была ее гримером с первого дня выхода ее шоу в эфир три года назад.

Хелен придирчиво осмотрела Мэл с ног до головы, обратив особое внимание на ее лицо и прическу.

— Ты всегда говоришь эти слова, но на самом деле мало отличаешься от сценического образа. Единственное, что нам остается сделать, так это подчеркнуть черты лица и наложить соответствующие тени, вот и все. Ты же знаешь, что телекамера требует особого подхода.

— Мне всегда становится легче на душе, когда я думаю, что практически ничем не отличаюсь от других людей. — Мэл плюхнулась в кресло и пристально посмотрела на себя в зеркало. — Но если говорить откровенно, то телезрители видят на экране не меня, а совершенно другую женщину.

Хелен покачала головой, выражая несогласие с ней. Одновременно она готовила крем для макияжа. — Хелен?

Та вопросительно посмотрела на отражение Мэл в зеркале.

— Как ты думаешь, я действительно навязываю всем свою волю?

Хелен рассмеялась:

— Нет, не думаю, но знаю многих людей, которые придерживаются именно такой точки зрения.

Мэл насупилась и критически посмотрела на себя в зеркало.

— Думаю, они правы, — глубоко вздохнув, сказала она. — Но это мое шоу, и если я не буду контролировать весь процесс подготовки, то оно никогда не станет самым популярным.

— Совершенно верно, — поддержала ее Хелен.

Пока Хелен обрабатывала ее лицо, Мэл еще раз пробежала глазами текст сценария, но сконцентрироваться так и не смогла. Мысли то и дело возвращались к тому, о чем она думала почти всю ночь: что сейчас делает Гарри Джордан? Она представляла его то мчащимся на велосипеде со своей собакой, то гуляющим в парке, то сидящим перед телевизором, то спешащим в магазин за продуктами. Она вспоминала его крепкое тело, прижатое к ней на заднем сиденье такси, и думала: наверное, хорошо было бы провести с ним ночь. И всегда он был в своих потертых джинсах и такой же кожаной куртке. Почему он так небрежно одевается? Неужели ему безразлично, как к этому относятся женщины?

Что он делает сейчас? Скорее всего сидит в полицейском участке.

Она перевернула очередную страницу сценария и попыталась сосредоточиться. Сейчас не время ломать себе голову над личной жизнью какого-то бостонского детектива. Надо хорошенько подготовиться к съемкам программы.

В конце долгого и трудного рабочего дня Мэллори собрала всю свою команду, и они отправились в небольшой китайский ресторан неподалеку от студии. Там все поужинали, попутно вспоминая самые интересные и смешные эпизоды недавней съемки, а Мэл ограничилась лишь чашкой жасминового чая и практически не принимала участия в общем веселом застолье.

Домой она вернулась только в девять часов вечера и, как только переступила порог дома, сразу же почувствовала необыкновенно приятный запах. Она закрыла глаза 87 и вдруг подумала, что ей это почудилось. Но на столе стояла большая хрустальная ваза с огромным букетом белой сирени, кремовых роз и белых лилий. А рядом с вазой лежала почтовая открытка. Она уже знала, от кого эти цветы, но не могла понять, как Гарри Джордан узнал о ее пристрастиях.

Кроме открытки и цветов на столе лежал небольшой пакет. Скинув туфли, Мэл схватила пакет и открытку и поспешила в гостиную, где, уютно устроившись в мягком кресле, принялась читать послание.

«Энигма, — говорилось в открытке, — это нечто загадочное и в высшей степени таинственное. Так обычно называют людей, поступки и жизнь которых остаются загадкой для окружающих. Происходит от греческого слова „ainigmа“».

— Остроумно, Гарри, — сказала Мэл, все еще разглядывая открытку, — очень остроумно.

Затем она посмотрела на небольшой пакет. Он был завернут в яркую упаковочную бумагу с тисненными золотом рождественскими поздравлениями и пожеланиями счастья и перевязан красной лентой с большим бантом. Она вскрыла его и обнаружила компакт-диск со знаменитой музыкой Эдуарда Элгара под названием «Вариации энигмы». Мэл вставила диск в проигрыватель и, усевшись на пол, под звуки этой волшебной музыки полностью ушла в воспоминания своего детства.

Она выросла в небольшом провинциальном городке Голдене, но родилась совсем в другом месте. Сюда они с матерью переехали после того, как однажды ночью ушел отец и больше не вернулся. Мэри Мэллори все еще помнила его — высокий, коренастый, с обветренным лицом и огромным шрамом на подбородке. И еще у него была жуткая татуировка на правой руке с изображением пышногрудой русалки, выполненным так искусно, что когда он хотел позлить жену или смутить дочь, сгибал руку, и ее огромные груди колыхались, как живые. Мэллори с матерью смущенно отводили глаза, а он хохотал над их старомодной целомудренностью.

В молодые годы он был моряком и очень любил рассказывать об этом, особенно в подпитии, а таким он был практически всегда. Последние годы отец работал кочегаром на небольших торговых судах и постоянно болтался в море между Сиэтлом и какими-то азиатскими странами. На самом деле, конечно, никакого моря и уж тем более других стран он не видел, так как все время проводил в тесной и душной кочегарке, выходя на берег только в больших портах. Все, что отец помнил о своих морских вояжах, была неимоверная жара кочегарки и угольная пыль, которую он глотал каждый день. Конечно, изредка он выходил на верхнюю палубу покурить и подышать свежим воздухом, но через несколько минут снова возвращался в жаркую преисподнюю натужно гудящего чрева судна.

Он был извергом, издеваясь над беззащитной женщиной, ее матерью. Спальня Мэри находилась рядом со спальней родителей, и она слышала, как он глумился над матерью. Точнее сказать, он просто терроризировал ее своими сексуальными фантазиями и при этом все время ссылался на свои амурные похождения в экзотических портах Макао, Тайбея или Гонолулу.

— Знаешь, как они это делают? — приставал он к ней. — Очень просто. Они крепко сжимают ноги и работают мышцами. — При этом он орал на нее прокуренным сиплым голосом и требовал, чтобы она проделывала то же самое. Только потом Мэри поняла, какого мужества и терпения матери стоило, чтобы выносить все эти муки и не будить ребенка криком. — Ты никчемная и совершенно бесполезная баба, — говорил он, когда оказывался несостоятельным как мужчина. — Ты ничтожество, ты мерзкая тварь, животное! Ты просто старуха, которую давно уже пора отправить на кладбище!

Потом обычно начиналось самое ужасное. После своих неудач он начинал остервенело бить жену, причем колотил ее так, словно это был мешок с песком. Слышались только глухие удары и тяжелые стоны матери. Мэри обычно закрывала уши ладонями и все время повторяла молитву, которая, конечно, не помогала, но хоть давала надежду на то, что это скоро закончится: «Боже мой, Боже милостивый, Боже праведный, пожалуйста, не позволяй ему бить маму, накажи его, отними у него силы, сделай хоть что-нибудь. Он же убьет ее!»