Жена шута - Эмилия Остен

– Не совсем. Разве вы не слышали, что Папа до сих пор не дал своего согласия на этот брак? Или никто не рискнул напеть столь кощунственную новость в ваши нежные ушки?

– Я… не слышала об этом. – Колетт положила яблоко, которое мгновение назад взяла с блюда.

– Желание Екатерины выдать дочь замуж за иноверца и скрепить этим браком воинствующие стороны многим не нравится. Папа не дал согласия, и французские прелаты пребывают в замешательстве. До сих пор неизвестно, решится ли кто-нибудь венчать Беарнца и Маргариту Валуа, несмотря на покровительственную улыбку Екатерины и сладкие речи короля Карла. А между тем сюда съезжаются знатнейшие представители всех фамилий, и я опасаюсь, что все это вспыхнет, как сухой хворост.

Колетт припомнила всадника в испанской шляпе с его мрачными пророчествами.

– Вы опасаетесь – или Идальго?

– Никакой разницы сейчас нет, кто из нас так полагает. Идальго прибудет сюда тоже, если еще не здесь. Надеюсь, мне удастся увидеться с ним и узнать последние парижские новости. Эти аристократы в их бархатных гостиных слишком много лгут. – Граф усмехнулся. – Впрочем, и я не лучше. За моего короля я буду лгать, лгать мягко и виртуозно, а вы, моя дорогая, поможете мне в этой лжи.

Ренар отвернулся от окна; косые лучи солнца резко обрисовали его силуэт.

– Я хочу просить вас об услуге, Колетт, – серьезно произнес Ренар. – В то время, пока мы в Париже, вы должны беспрекословно мне подчиняться. Вы и так-то не слишком строптивы, однако здесь я желал бы, чтобы вы действовали так, как вам будет велено, – и ни шагу в сторону. Ни шагу, понимаете? Ходите осторожно, на мягких лапках. Все наши наваррские интриги, все сплетни старушки Матильды – ничто по сравнению с паучьими хитростями французского двора. Вы не знаете этих правил игры, и вы легко можете стать жертвой. А вас попытаются ею избрать – ведь я вхожу в круг избранных друзей Генриха.

– Вы еще и поэтому не хотели, чтобы я ехала? – эти слова заставили Колетт похолодеть.

– Да, и поэтому тоже.

– Простите меня, что пошла против вашей воли, – с раскаянием произнесла Коллет.

– Это прекрасно, что у вас есть своя, – вдруг улыбнулся Ренар, – терпеть не могу робких женщин, которые только и делают, что отмаливают малейший грех у смазливых духовников! Съела рыбку в пост – позор, отпустила шутку – виновата пред мужем, сказала, что подумала, – пожизненная казнь самой себя. Потому я и прошу вас, Колетт, прошу, а не приказываю: будьте осторожны, говорите о тканях, о танцах, о фруктах, о красоте невесты и благородстве жениха, но не вступайте более ни в какие разговоры, которые покажутся вам сомнительными. Если бы я мог… – Он запнулся, но затем все-таки продолжил: – Если бы я мог передать вам весь свой скромный талант лицедейства, ничего себе не оставив, с какой радостью я бы это сделал! Видит бог, в этом логове гиен притворство вам нужнее, чем мне, – а я обошелся бы глупостью.

– Ваша глупость, о которой вы говорите, – словно ваши доспехи, Ренар? – спросила Колетт, прищурившись.

Граф де Грамон немного помолчал.

– Глупость и слабость – это может сделать вас уязвимым при дворе, но может и дать вам силу, – проговорил он, будто нехотя. – Я научился красться в этих сумерках, а вас не хочу и не стану этому обучать. Слишком грязными становятся лапы.

– Вы такой Лис, – сказала Колетт, улыбаясь. – Теперь я наконец поняла, почему король Наваррский любит звать вас так.

– Только сейчас? – притворно удивился супруг.

– Раньше вы играли со мной, дорогой Ренар. А сегодня не играете.

– Думаете, вы меня разгадали, моя милейшая женушка? – теперь он откровенно смеялся. – Знайте, у меня осталась еще пригоршня лицедейства!

– Ах, при чем тут лицедейство! – воскликнула Колетт, немного уязвленная тем, что она хочет сказать Ренару нечто важное – а он не понимает. – Вы ведь… защищаете меня, помогаете мне.

– Это мой долг, дорогая супруга.

– Долг? – переспросила Колетт, и в памяти вдруг отчетливо проступило воспоминание о первой ночи после свадьбы – словно из мрака выступили резные узоры. – Когда ваш долг скажет вам делать это по доброй воле – тогда мы поговорим снова?

Молчание повисло между ними, тяжелое, осязаемое; затем граф подошел к столу, остановился перед Колетт и, наклонившись, взял ее лицо в ладони. Кончики пальцев погладили кожу за ушами. Колетт видела глаза Ренара близко-близко: зрачки расширились, почти поглотив голубую радужку, и от этого взгляд казался колдовским, страшным.

– Моя маленькая голубка, – тихо и ровно проговорил граф, – не нужно играть со мной, умоляю. Я бы пофехтовал с вами, но вы помните, что я дрянной фехтовальщик, а с дамами сражаться и вовсе никуда не годится. Если вы… можете убить меня, то мне остается лишь просить у вас пощады или хотя бы снисхождения, пока я не отдам другие долги. – Он наклонился еще ближе, его дыхание касалось губ Колетт. – Прошу, дайте мне отсрочку. И тогда мы поговорим с вами о долгах.

– Я ничего не…

Ренар поцеловал ее, и все, что Колетт хотела сказать, растворилось в этом отрезке времени, расстелившемся вокруг них; он целовал ее, и она приоткрыла губы, чтобы еще сильнее, еще лучше почувствовать его дыхание, и задохнулась, и вдохнула полной грудью, и почувствовала, какая кожа у него на ладонях. Перед глазами расстелилась темнота, вспыхнули костры…

Потом граф отодвинулся, снова впуская в мир Колетт гостиную, фрукты, солнце. Объемный, выпуклый блик горел на боку серебряной вазы с виноградом.

– Я отправляюсь отдыхать, – заявил граф де Грамон таким тоном, как будто ничего особенного не произошло, – и вам советую. Барон де Аллат отправился в дом своей семьи, а там наверняка знают все столичные новости. Он приедет к завтраку. После этого я расскажу вам о тех, кого нам предстоит встретить, и сообщу, чего ждать от каждого из них. Вы умница, Колетт, и я в вас уверен.

После чего вышел как ни в чем не бывало.

Колетт сидела, растерянная, прижимая к горящим губам ладонь, и рассерженно думала о том, что мужчин ей все-таки никогда не понять.