Откровения Екатерины Медичи - К. У. Гортнер

— Как бы я ни вырядилась, все равно двор смотрит на меня, будто на убогую вдовицу. — Марго одарила меня саркастической усмешкой. — Так и шепчутся за спиной: «Ах, бедная Марго, муж бросил ее и даже ребеночка в утешение не оставил!» — Она умолкла, едва заметно вздернула подбородок, лишь сейчас сообразив, что ненамеренно призналась мне в своей тайной слабости. — Кстати, о моем муже… Ты слыхала недавние новости? Насколько я понимаю, он, к великой радости своих подданных, добрался до Наварры и торжественно отрекся от католической веры. Теперь он снова гугенот. Хотелось бы знать, как скоро он решит объявить нам войну.

Мне бы и хотелось выразить ей сочувствие, да только она, само собой, никогда бы этого не допустила.

— С чего бы Генриху Наваррскому воевать с нами? — парировала я. — Он следующий после Эркюля наследник трона. Полагаю, он предпочел бы сохранить с нами хорошие отношения. — Я ущипнула ее за руку. — И вот еще что: не вздумай замышлять никаких каверз. Я сохранила твою тайну и теперь хочу, чтобы ты не мешала Генриху спокойно править.

— О, насчет моей тайны можешь не беспокоиться, — язвительно отозвалась она. — Генриху она не нужна, ему и собственной тайны хватает.

И, предоставив мне ломать голову над этими загадочными словами, величаво поплыла к своим дамам.

Все-таки Марго невозможна; как бы я ни старалась, ей неизменно удавалось вывести меня из равновесия. Усилием воли я изгнала ее из своих мыслей и вытянула шею, пытаясь хоть что-то разглядеть за бесчисленными головами придворных. Я не позволю Марго испортить мне настроение. Мне пятьдесят пять, и я пережила немало потерь. Сегодня день моего триумфа. Сегодня сбудется все, о чем я мечтала.

На трон взойдет Генрих III. Наконец-то у нас будет король, достойный Франции.

— Можно, если хотите, пробраться ближе к воротам, и тогда вы первой встретите его, — проговорила Лукреция, чувствуя мою радость.

— Не надо. — Слезы навернулись мне на глаза. — Эта минута принадлежит ему, так пускай насладится ею сполна.

И все же, когда я наконец увидела, как сын в сопровождении свиты въезжает во двор, так гордо и прямо сидя в седле, я не сумела сдержаться.

— Генрих, мой сын! — Протолкавшись через толпу, я простерла к нему руки. — Генрих!

Сын спешился, и я бросилась к нему в объятия, вдохнула незнакомый резкий запах. Темные волосы его надушенными волнами ниспадали из-под шляпы, лиловый камзол облегал тугое, мускулистое тело. Я обхватила его лицо руками, и он, наклонившись, поцеловал меня в губы.

— Милая матушка! — прошептал Генрих и, не выпуская меня из объятий, повернулся к замершей в ожидании толпе. — Сегодня, — произнес он звенящим голосом, — я воздаю почести своей матери, которая твердой рукой провела эту страну через множество бед и опасностей, дабы я смог дожить до сегодняшнего дня.

Все вокруг зааплодировали, а я почувствовала, как по лицу текут ручьями непрошеные слезы.

Мы вернулись в Париж, двигаясь по дорогам неспешной процессией, чтобы народ мог вдоволь насмотреться на Генриха. Он ехал верхом во главе кавалькады, до мелочей похожий на того короля, каким я всегда представляла его в мечтах; разодетый в сиреневую, шитую серебром парчу, он царственно, но вместе с тем от души махал рукой людям, толпившимся по обочинам дороги, а они кричали: «Да здравствует Генрих Третий! Да здравствует король!»

В Лувре я устроила пир в честь Генриха, украсив зал ветвями вечнозеленых растений — символом постоянства. Я сидела на возвышении рядом с Генрихом и Эркюлем; по обе стороны от нас протянулись в зал столы, за которыми сидели Гиз (я разрешила ему вернуться в честь восхождения Генриха на трон), его дядя монсеньор и другие католические вельможи. Марго заняла место за отдельным столом, вместе с дворянскими женами и другими влиятельными дамами двора.

Генрих восседал на троне, и на голове его красовался королевский венец. Он сердечно беседовал с придворными, которые выстроились в ряд, чтобы обратиться к нему с приветствиями, и называл каждого по имени с той безошибочной точностью, которая напомнила мне его деда Франциска I. Мы угощались жареным мясом вепря, лебедями, павлинами и фазанами; после пиршества труппа карликов разыграла комическую пьесу. По окончании представления Генрих подал знак своему телохранителю Гуасту, и тот бросил актерам кошелек с золотом. Карлики попадали на пол и, теряя парики, принялись драться за добычу, что вызвало у зрителей новые раскаты бурного хохота.

— В Савойе у каждого вельможи имеется собственная театральная труппа. — Генрих зевнул. — Никто больше не содержит шутов. — Он повернулся к Эркюлю, который глазел на дерущихся карлиц с таким видом, словно готов был проглотить их живьем. — Как думаешь, обезьянка? Не избавиться ли нам от шутов?

Вопрос прозвучал добродушно; Генрих никогда не проявлял враждебности по отношению к младшему брату, однако сейчас Эркюль покраснел точно рак и огрызнулся:

— Я тебе больше не обезьянка! Я теперь дофин!

Генрих улыбнулся и снова перевел взгляд на заполненный людьми зал. Музыканты настраивали инструменты.

— Монсеньор, пару слов о мадам Лотарингской-Водемон, — внезапно проговорил мой сын, когда придворные начали выбирать партнеров для предстоящего танца.

Я понятия не имела, о ком речь. Монсеньор, сидевший с другой стороны, подался ко мне, и по его изможденному лицу стало ясно, что он подслушивал каждое наше слово.

— Его величество имеет в виду мою кузину Лотарингскую, с которой познакомился недавно в Савойе. Она занимает место фрейлины в свите герцогини.

— Да, — сказал Генрих, — она очаровательна. Я хотел бы видеть ее при нашем дворе. Позаботьтесь об этом.

— Почту за честь, — ответил монсеньор медоточивым тоном, который появлялся у него всякий раз, когда он чуял выгоду.

Пускай он от старости лишился почти всех волос и зубов, но ум его по-прежнему работал, как хорошо смазанный механизм. Я собиралась уже наклониться к Генриху и подробнее расспросить его о вышеупомянутой мадам Лотарингской-Водемон, но тут заметила, что взгляд сына переместился на Гуаста, который мрачной тенью маячил у подножия помоста.

— Я так устал. — Генрих опять зевнул. — Пожалуй, стоит удалиться к себе.

— Но как же танцы? — возразила я. — Все ожидают, что ты будешь открывать бал.

— Пускай этим займется Эркюль. Может взять себе в пару Марго.

Прежде чем я успела возразить, Генрих встал и, спустившись с возвышения, вышел из зала. Гуаст следовал за ним по пятам.

Я притворилась, что не замечаю колкого взгляда монсеньора, и отыскала глазами дочь. Она перебралась из-за стола на кушетку, стоявшую возле пилястров, и сейчас полулежала там, окруженная толпой воздыхателей. Зрелище это не прибавило мне спокойствия.

Словно почувствовав мой взгляд, она подняла голову и посмотрела на меня — холодно и многозначительно.

Я проснулась еще до рассвета. Нам с Генрихом предстояло обсудить список дел для заседания Совета, которое должно состояться на этой неделе, — первого заседания, на котором он будет присутствовать в качестве короля. Наспех позавтракав, я сложила бумаги в портфель, вышла и в коридоре повстречала Бираго. Он тяжело опирался на палку, и его морщинистое лицо искажала гримаса боли.