Только ты - Элизабет Лоуэлл

Ева торопливо застегивала лифчик неловкими пальцами. Она понимала, что едва избежала непоправимого.

И была благодарна, что этот искатель приключений держит слово.

— Меня больше интересует золото, чем яблочный пирог, — возразил Рено. — Ты помнишь это?

Он погладил Еву по бедру. Это выглядело и как ласка, и как угроза.

— Дон Лайэн был потомком испанских дворян, — быстро проговорила Ева.

Она посмотрела на его руку, затем ему в глаза, недвусмысленно напоминая ему об их сделке. Он медленно убрал руку.

— У одного из его предков имелось разрешение короля на поиски металлов в Нью-Мексико, — продолжила Ева. — Другой был офицером, которого прислали охранять золотой прииск, что разрабатывал иезуитский священник.

— Иезуит, не францисканец?

— Нет, это было до того, как испанский король изгнал иезуитов из Нового Света.

— Тогда это было очень давно…

— Первая статья журнала относится к 1530 или 1580 году, — сказала Ева. — Трудно определить. Чернила выцвели, и страница надорвана…

Когда Ева на некоторое время замолчала, Рено поднес руку к ее животу. Он развел пальцы, почти полностью закрыв его.

У Евы остановилось дыхание. Было такое впечатление, что он измеряет пространство, предназначенное для будущего ребенка.

— Продолжай, — сказал Рено.

Он понимал, что его голос прозвучал низко и хрипло, но ничего не мог с собой поделать, хотя и знал, как глупо было желать расчетливую девчонку из салуна.

Ее тепло сквозь кожу проникало в его кровь, заставляя забыть о том, что она всего лишь девчонка, которая использует свое тело как приманку.

Рено вздрогнул, заметив, что Ева ничего больше не говорит. Он взглянул ей в лицо и увидел, что она наблюдает за ним желтыми кошачьими глазами.

— Так быстро нарушаешь свое слово? — спросила Ева.

Рено сердито отдернул руку.

— Я думаю, что это должен быть 1580 год, — проговорила Ева.

— А может быть, 1867, — возразил Рено.

— Что?

Не отвечая, Рено посмотрел на тонкую материю лифчика, которая скорее оттеняла, чем скрывала прелестную грудь.

— Рено…

Когда он поднял глаза, Ева испугалась, что может проиграть в той опасной игре, которую ведет. Глаза у Рено были бледно-зеленые, и они обжигали.

— Сейчас 1867 год, — начал он, — мы на восточном отроге Скалистых гор, и я пытаюсь определиться, продолжать мне слушать сказки про испанское золото или взять то, что я выиграл в карты.

— Это не сказки! Это журнал! Там был капитан Леон и некто по имени Coca…

— Coca?

— Да! — торопливо ответила Ева. — Гаспар де Coca… И иезуитский священник. И кучка солдат.

Сквозь густые ресницы она внимательно наблюдала за Рено, молясь о том, чтобы он поверил ей.

— Я слушаю, — подтвердил он. — Не скажу, что терпеливо, имей это в виду, но слушаю.

Однако вопреки своим словам Рено слушал очень внимательно. Он неоднократно ходил по следу экспедиций Эспехо и Coca. Они обнаружили золотые и серебряные прииски, которые принесли им огромные богатства.

Затем эти прииски были «потеряны» задолго до истощения их недр.

— Coca и Леон получили лицензии на разработку приисков для короля, — сказала Ева, хмуря брови и пытаясь вспомнить все, что она узнала от Лайэнов и из старого журнала. — Экспедиция все время двигалась на север, к стране ютаев…

— Сегодня мы их называем ютами, — уточнил Рено.

— Coca шел за Эспехо… Эспехо был одним из тех, кто назвал страну Нью-Мексико, — торопливо продолжала Ева. — И еще он назвал дорогу от приисков к Мексике и обратно Старым испанским путем…

— Очень мило с их стороны писать все это по-английски, чтобы ты могла понять, — саркастически заметил Рено.

— О чем ты? — спросила Ева, бросив на него быстрый взгляд. — Они писали по-испански… Очень смешной испанский!.. Прямо какие-то дьявольские загадки приходится разгадывать…

Рено резко поднял голову. Наконец-то слова, а не тело Евы стали центром его внимания.

— А ты можешь читать старые испанские письмена? — с явным интересом полюбопытствовал он.

— Дон учил меня, пока его глаза не ослабели настолько, что он перестал разбирать слова. Я иногда читала ему, и он пытался вспомнить, что говорил ему об этих отрывках отец, а также дедушка.

— Семейные предания. Семейные сказки… Это одно и то же.

— Я потом записывала то, что дон вспоминал.

— А он не мог писать?

— В последнее время не мог. У него были больные руки.

Ева невольно переплела свои тонкие пальцы, вспомнив, как старики мучились от боли в холодную погоду. У донны руки были несколько получше, чем у ее мужа.

— Я думаю, что они провели много зим на золотых приисках, где было больше виски, чем дров, — добавила она хрипло.

— Ладно, Ева Лайэн. Продолжай рассказывать.

— Я не Лайэн. Они были моими хозяевами, а не родственниками.

Рено уловил, как изменился голос Евы и напряглось ее тело. Он задал себе вопрос, не утаивает ли она правду.

— Хозяевами? — переспросил Рено.

— Они… — Ева отвернулась.

Рено ждал.

— Они купили меня в сиротском поезде в Денвере пять лет назад, — проговорила она тихо.

Рено уже открыл было рот, чтобы бросить саркастическое замечание о бесполезности ее душещипательных сказок, но вдруг понял, что Ева вполне могла говорить правду. Лайэны действительно могли купить ее в сиротском поезде, словно кусок бекона.

Такие вещи случались и раньше. Рено уже слышал о подобном. Некоторые из сирот находили себе дом и семью. Большинство же оставались горемыками. Они работали, как волы, чаще не за деньги, а за кусок хлеба.

Рено медленно кивнул.

— Похоже на правду… Должно быть, их руки совсем плохими стали.

— Они еле могли сдать карты… Особенно дон.

— Они были шулерами?

Ева закрыла глаза, вспомнив пережитый позор и страх, когда ее впервые в этом уличили. Ей было четырнадцать лет. Она так нервничала, что карты рассыпались, когда она тасовала их. Поднимая карты, один из мужчин заметил легкие наколки на тузах, королях и дамах…

— Они были игроками, — сказала Ева бесцветным голосом.

— Шулера.

Ее веки дрогнули.

— Иногда.

— Когда считали, что их не поймают, — произнес Рено, не скрывая презрения.

— Нет, — мягко возразила Ева. — Только тогда, когда их вынуждали обстоятельства. Обычно другие игроки были слишком пьяны и не замечали, какие у них карты и что им сдали.