Четыре минус три - Барбара Пахль-Эберхарт

«Знаешь, на выходных я принимала участие в расстановке на одном семинаре. И там мне кое-что стало ясно».

Ага.

Я киваю. Молчу. «Кое-что». После семинаров такого рода кое-что необъяснимое всегда становится ясным. Это я знаю на собственном опыте. «Кое-что», как правило, значит примерно следующее: Если бы руководитель семинара не отговорил меня рассказывать о расстановке, я бы тебе сейчас непременно рассказала все. Всю историю моей семьи, начиная с рождения прабабушки. И тогда, может быть, ты бы поняла, почему я такая, какая есть, а не другая. Почему я бываю иногда капризной или вспыльчивой. И тогда тебе стало бы очевидным, почему я абсолютно ничего не могу поделать с собой, когда говорю что-нибудь типа:

«Я хочу вернуть кресло. Потому что мне не нужна мебель мертвых детей».

Как-как?! Что ты такое говоришь? Но предложение было именно таким. Еще и артикулированным громко, четко и без желания смягчить. Брутально. Как этому учат на некоторых расстановках.

Я пытаюсь не потерять самообладания.

«Ты спятила? — я едва сдерживаюсь, чтобы не выпалить это. — Это что — тест на крепость нервов? У тебя что, нет сердца, нет души, ты лишилась разума?!»

«Я хочу вернуть кресло. Потому что мне не нужна мебель мертвых детей».

Но лепечу вместо этого: «Ах, вот оно что! Ну, тогда ты можешь мне его просто вернуть». Примирительно. Не желая никого обижать.

Трусиха.

И быстро прощаюсь. Прежде чем возникнет опасность, что я закричу и кому-то выбью зубы.

Придя домой, я испытываю потребность позвонить сразу семи подругам. Выплакаться. Пожать урожай сочувствия. Заклеймить эту глупую корову.

Но никого нет дома. Так даже лучше. Для чего мне слова утешения? Сандра произносила дикие вещи — что есть, то есть. Есть от чего выходить из себя, на нее злиться. Но моя боль гораздо глубже. Больше, чем подбор слов, произнесенных Сандрой, меня ранит, что она чувствует то, что чувствует. И она не хочет Тиминого кресла. Но смею ли я ее осуждать за это? Неужели я думаю, что могу ей предписывать, что следует чувствовать? Вероятно, Сандра вовсе не единственная, кто испытывает страх прикосновения к имуществу мертвых. Мне в голову приходит еще одна подруга. У нее была скорее кислая улыбка, когда я ей несколько дней назад вручила платьице Фини для ее еще не рожденного ребенка. Распродажа вещей, которую я организовала. Тот избыток детских вещей, не нашедших себе покупателей…

Вероятно ли то, что смерть моих близких покрыла как бы заразной пленкой их имущество? Приобрела ли их одежда, книжки, конструкторы за одну только ночь оттенок трупной бледности и запах затхлости? Разноцветные ящики, ожидающие того, чтобы попасть в добрые руки, — содержат ли они нечто большее, чем просто детские игрушки?

Вероятно, да. Они скрывают воспоминания. Каждое открытие коробки — напоминание о том, что смерть вездесуща. О том, что вот этот человек, который сейчас смеется, уже завтра может безучастно лежать в гробу.

Мой гнев на Сандру за ее слова постепенно лишается запала.

Я же ничего не знаю о ней. Может быть, в данный момент ей особенно важно отгонять мысли о смерти. Кто знает, — может быть, креслице Тимо и заставило ее отправиться на сеанс расстановки. Возможно, она там узнала о себе кое-что. Например, об опасности того, что в данный момент представляется ей безопасным. Таким образом, мой подарок ей пригодился. Пусть и не так, как я этого желала.

В тот же вечер я получила эсэмэску от Сандры. Она себя упрекает, пишет, что потеряла над собой конроль и многократно передо мной извиняется.

«Ничего страшного. Все в порядке», — пишу я ей в ответ.

Вот и она объяснила мне сегодня нечто важное: у каждого человека свой способ встречаться со смертью. Или сознательно с ней не встречаться. Что тоже вполне в порядке вещей.

И все же я благодарна всем тем, кто не испытывает страха прикосновения к чему-нибудь, причастному к смерти.

Амире, которая выпросила куклу Фини на Празднике Душ и до сих пор ею с удовольствием владеет. Детям Анны, которые ежедневно носятся на велосипеде Тимо, отчего их щеки розовеют еще больше. Ульриху, который надевает зимний пуловер Хели, когда ему зябко.

И другим. Многим и многим другим.

Большинство моих друзей скорее всего не имели задних мыслей. Но у них — просто-напросто — не было свободного времени. Тогда, в адвент. Коробки, с которыми я в течение всего лета так и не удосужилась разобраться, не могут быть перемещены всего лишь за субботу-воскресенье. Даже когда я употребляю выражения типа «аврал», «срочная необходимость», «только этот последний раз».

Мир продолжил кружение. Что-то другое сделалось более важным. Чувство сопричастности размылось в круговерти будней. Неужели это для меня неожиданность?

Какая-то часть меня в состоянии все это понять.

Другая же часть испытывает бесконечное разочарование.

«Вначале стояла очередь из желающих мне помочь. А теперь, когда мне нужна помощь, настоятельнее, чем когда-либо, вокруг никого. Я абсолютно одна», — рыдала я.

Я жалела Ульриха. На него падает необходимость оказывать мне ту поддержку и помощь, которая совсем недавно была распределена между соседями и друзьями. Нам было обоим очевидно, что Ульрих со всем этим просто не справится.

«Ты и так на меня многое навалила».

Я чувствовала себя балластом. Для Ульриха. Для тех, у которых просто не получалось мне помочь, что их и самих расстраивало. Для моих подруг, готовых посвятить мне свое время. Много часов. Что все равно было слишком малым количеством времени, чтобы доделать начатое.

Я не знала, что же предпринять. Была беспомощна. Безалаберна. Планировать у меня не получалось.

Состояние, которое делает человека добычей большой черной дыры.